Ванильная смерть

Эмма сидела на скамейке в углу спортивного зала, но казалось, была голой у всех на виду. Вещи, вроде смерти, вскрывают людей. Иррациональный страх перед неизвестным заставляет вылезти из кожи и показать нутро. Толерантная система принятия работала до этого момента. После — как сейчас — на Эмму смотрели все. Никто не сказал «Это ее дело, отстаньте. Делать ее подозреваемой в убийстве глупо, лучше посочувствовать, она потеряла любимого человека». Эмма наблюдала за окружающей враждебной массой с мазохистским извращенным удовольствием. То, что на нее смотрели так: косо, затравленно, с интересом, означало лишь одно — она была не верном пути к созданию репутации холодной суки. Кто еще мог бы похвастаться номером один в списке подозреваемых при убийстве парня? Разумеется, ей сочувствовали, говорили держаться и продолжать жить, приносили свои соболезнования, но по взглядам было заметно. Через одного в глазах горел вопрос, который никто не осмелится задать: «Это была ты?» Эмма гордилась эффектом разорвавшейся бомбы. Надеялась только, что сможет это пережить. — Привет. Вероника не знала, зачем подошла к Эмме. Они не были подругами, общались не больше нужного, когда Лодж работала с Шерил. Но сегодня она увидела в ней себя. Эмма подняла на брюнетку заинтересованный взгляд. Ее не надо утешать — путь жалеет ее бедную униженную сестру. Но Купер ничего не сказала. — Я тебе сочувствую, — продолжила Вероника, стараясь говорить твердо. На лице Эммы эмоции не читались: она смотрела в упор и ждала шутки, подкола, оскорбления — чего угодно, потому что с Вероникой Лодж они точно не были подругами. Но ничего из ожиданий Эммы не оправдалось. Вероника смотрела на нее твердым, теплым взглядом и говорила, кажется, искренне. Лодж ощущала это не себе: когда жизнь дает трещину событиями вроде смерти или лишения свободы отца, всплывает в людях то, что было под бетонным слоем асфальта закатано. В ней тоже всплыло. Наверное поэтому она не боялась дерзить, когда только перевелась. Говорила честно, дружила беззаветно. Потому что на таких изломах многое становится неважно. Когда сходят ледники приличий, ты видишь, чем на самом деле стоит дорожить. И в списке не значились чужое мнение, обиды и предрассудки. Как и сейчас было не важно, кто Эмма и что она сделала. Сейчас платиновая принцесса тянула шлейфом за собой горе и Вероника не могла к ней не подойти. На вскрытом под изломом уровне человеческих отношений сейчас ничего не имело значения кроме израненной души платиновой девочки и поддержки, которую хотя бы каплей могла оказать Вероника. Эмма отвела взгляд. В горле запершило. — Джей был ублюдком и тебе это хорошо известно, — Эмма постаралась сделать голос надменным, но тот треснул. Вероника сложила руки на груди. Как все поменялось. Год назад она также стояла перед Эммой, выслушивала тонны дерьма на нее льющегося на отборе в команду, а сейчас ей сочувствует. Карма работает. Кто бы что не говорил. Сейчас Эмма сидела на том же месте, но не смотрела гордо, а расходилась по шву. Однако, Вероника не желала Эмме такого. — Известно. — Согласилась она. Вспомнила о том, что быть сильной — это не отвечать на выпад выпадом. Быть сильной — значит верить в то, что говоришь и делаешь, до конца. Даже когда жалеешь своего обидчика. — Но я сочувствую той части тебя, которая его любила. — Эмма вскинула на Веронику колючий взгляд, но Лодж продолжила упрямо. — Сочувствую особенно потому, что он был ублюдком. Эмма прищурилась, искала подвох в словах Вероники, но та знала, что принцесса его не найдет. Подвоха не было. — Многие думают, что это я его убила, — ироничная усмешка дернула Эмму за уголок губ. За мрачным весельем она прятала скорбь. Ей было тяжело. На самом деле. Она плакала около месяца, кажется. Рыдала на убой. Это не помогло. Не хотела рассказывать никому ничего. Она не хотела внимания и уж точно не хотела осуждения со стороны сестры, которое увидела во взгляде Бэтти сегодня. Это было мерзко и болезненно. Даже для такой, как Эмма. Поэтому она ответила ядовито. Поэтому не ожидала таких слов от ее лучшей подруги — Вероники. — И я не сомневаюсь, что ты могла, — Лодж искренне, задорно улыбнулась, и этим огоньком прожгла дырочку в обороне Эммы. Словно горячим пальчиком приложилась к ледяному забору. Тот оттаял. — Но это бред. — Цокнула она. — И да, — Вероника кивнула, распрямила плечи. Вся поза жгучей брюнетки говорила о том, что она не отступится от своих слов. — Я бы тебе сочувствовала, даже если бы ты его убила. Эмма сглотнула ком в горле и в пустой тишине зала посмотрела на Веронику пристально. Искала смятение в ее глазах, хотела сказать что-нибудь привычное, колкое и унизительное, чтобы Лодж больше никогда к ней не лезла. Чтобы никто не думал, что Эмма нуждается в сострадании. Но в глазах Лодж этого не было. Эмма не видела лицемерия в блеске глаз брюнетки, которое ловила в мимолетных жестах Шерил, когда та ее утешала или извинялась за что-то. Это смущало. Потому Эмма она привыкла к легкому презрению и привкусу вины, с которой на нее смотрела Бэтти. Но не Вероника. Лодж не извинялась, не смотрела на нее с сожалением, не лицемерила и не врала — по-настоящему сочувствовала. Это выбило почву из-под ног. Неужели ей встретился человек, которого можно уважать? Глотку прожигали едкие оскорбления, но Эмма слишком устала для новой игры. Она лишь удивленно охнула. — И с чего это… а-а, — поняла она, — проблемы с папочкой, — догадалась Эмма. Только в словах ее не было яда. Больная, правдивая констатация факта. Поэтому Лодж с легкостью согласилась. — Да, проблемы с папочкой. — Усмехнулась она в тон Эмме. Заметила в глазах Купер огонек любопытства и одобрения. — Так что я понимаю, какого это — быть обсуждаемой за чужую ублюдочность. — Вероника вздохнула, расправила юбку на вечно черном маленьком платье, которое теперь, по иронии, походило на похоронное, а не на дань стилю. Присела на скамейку рядом с Эммой, элегантно сложила ногу на ногу. — Хоть лавры у тебя самой и не отнимаю. — Вскинула брови Вероника, доверительно улыбнулась. — Ты временами была первостатейной сукой. Эмма тихо рассмеялась себе под нос. Сегодня она готова была окончательно разбиться о будни, пока не появилась эта черноволосая девочка-парашют. Стало легче. Легче от того, что Эмме сочувствовали не поверхностно. Не просто потому что у нее украли жизнь того, кого она знала. Вероника сочувствовала потому, что жизни лишился тот, кто Эмму сломал. Вероника сочувствовала ей: не девушке, потерявшей парня, а первостатейной твари, которая сама принесла много боли другим. И тем не менее. Взгляд растворился в трещинах паркета, рука потянулась к сумочке. Эмма протянула Лодж флешку. — Это твое. — Эмма не стала уточнять, смотрела ли интимное видео Вероники, которая несмело, сразу осознав, о чем идет речь, приняла подношение. Конечно, Эмме было плевать на содержимое. Ей давно на все было плевать, но этим летом — особенно. Она не помнила половину своих дней, не то, что чьи-то сиськи на экране. — Больше копий нет, я почистила комп Джея. Веронику пробрала дрожь. Та, чье хобби было — делать людям больно, ей помогла. И Лодж видела — по жестам, взгляду в пол, синим венам на запястье Эммы — она не врет. Копий нет, как и воспоминаний. Казалось, это для нее было личным. Не само видео Вероники, но что-то, застрявшее между пикселями на экране необдуманных поступков и белоснежной улыбкой Блоссома, которую теперь едят черви. Или препарируют патологоанатомы. Не важно. Главное — это было личным. Чем-то, в чем застряла сама Эмма, как муха в свежеустановленном стеклопакете. — Это… — пауза, частью музыки непозволительно для благодарности затянулась. — Спасибо. Эмма пожала плечами. Вероника закусила губу. Знала ли она, сколько тревоги сняла с нее этим небрежным движением плеч? Сколько стыда было впрыснуто слезами в подушку за эти полгода, сколько натянутых дерзких улыбок ломали ее лицо между ответами Блоссому «пошел ты». Сколько бессонных ночей у телефона: звонить ли знакомому семьи, прокурору, из-за того, что не для того парня в семнадцать сняла на себя грязный шантаж? Лодж так и не позвонила. Пыталась поймать Джейсона на том, чтобы он сделал конкретное предложение: руку набила, знала, что для статьи нужно именно оно. Параграф* 18.2–57 или закон Согласия: принуждение к действиям сексуального характера. Если бы только Джейсон в слух попросил о чем-то… если бы написал… но он этого не делал. Если бы он видео слил в сеть, Вероника вменила бы Блоссому нарушение закона о конфиденциальности*: незаконное собирание и распространение сведений о частной жизни лица. Но Джейсон не показывал ей видео, только сказал, что на нем — доказал, что располагает материалом для шантажа. Не распространял — только давил на мозг, вынуждая сломаться. Но Вероника не сломалась. Представляла, какой будет урон, если видео попадет в сеть. Хоть засудись — проблемы не решит. Она недавно только сумела залечь на дно от журналистов, выискивающих подробности личной жизни дочери осужденного министра. Это было бы катастрофой. Но Джейсон так ничего и не сделал. Последние несколько месяцев года, казалось, вовсе о ней забыл. Только Лодж не забывала. Знала, что стыдиться не должна: виноват тот, кто шантажирует, но… мерзкое осознание, что она по своей глупости оказалось в такой ситуации, выдавливало мозг из черепушки слезами. Бесконечными слезами, следы от которых не брал даже консиллер от Диор. Полгода страха, борьбы и вдруг… Эмма Купер пожала плечиками и все кончилось. Лодж не могла в это поверить. Ведь даже смерть Блоссома так не облегчила ей жизнь, как сделала это сейчас Эмма между делом. — Почему ты игнорировала меня весь год? — Вероника задала вопрос скорее от изумления. Фильтр дерзости испарился от жеста Эммы. — Ну, помимо моей лажи с Бэтти, тут виновата, и могу это признать. — Поджала губы она. — Но в остальном… почему? Взгляд Вероники врезался в контуры Эммы. Та перевела на нее глаза, смотрящие сквозь время. — Ты привлекала внимание. — Я? — Вероника захлебнулась ироничным, изумленным смешком. — Эмма, ты в курсе, — тихо засмеялась Лодж, — что еще до подозрений в убийстве была главой темой обсуждения всех от пятого до одиннадцатого классов? Купер коротко улыбнулась. Махнула рукой, как художник кистью — обозначила между ними барьер, за который Вероника не переберется и за тысячу лет. — Это другое. — Сморщила носик Эмма. — Массы только помогают формировать образ. — Оголенная проводка ее кожи засияла предупреждением. — Ты же с первого дня, как пришла, всем в душу начала лезть. — Усмехнулась Эмма. — Бэтти из-за этого обрела лучшую подругу, но мне это не было нужно. — Тихо признала она. — Проще было сделать вид, что тебя не существует. Вероника сделала еще шаг сквозь изморозь ее тона. — Но почему? Эмма посмотрела в потолок. — Потому что я не хотела существовать сама? Слушай, не знаю. — Она скривилась, недовольно взглянула на Веронику. — А ты опять это делаешь. — Хмыкнула Эмма. — Под кожу лезешь. Не надо. Предупреждение «не лезь — убьет» загорелось в ее зрачках. Вероника подняла руки в сдающемся жесте. — Ладно, ты права. — Нехотя признала Лодж. — Наверное я бываю… — Слишком яркой. Без привычной неприязни, но с послевкусием обвинения определила Эмма. Вероника с улыбкой цокнула языком. — Вот уж не думала, что это может быть минусом. Эмма качнула головой. Конечно, Вероника не понимала. — Для тех, кто отражает твой свет — определенно. Вероника вздохнула: она поймет Эмму тридцать второго августа ровно в двадцать пять часов, шестьдесят пять минут. Но Лодж была до кошмарного упрямой. Поэтому оперлась локтями на колени, повернула голову и осторожно протянула. — Слушай, я… — Да боже! — Эмма обреченно расхохоталась, всплеснула руками. Эхо ее голоса подбитыми птицами разлетелось по залу. Купер прищурилась. — Если ты опять про композитора заговоришь, я тебе голову откушу! — Театрально клацнула она зубами, но угроза вышла вялой и скорее шутливой. Лодж поперхнулась: это она была такой предсказуемой или Эмма читала мысли? — И подозрения в убийстве наконец оправдаются. — Улыбнулась Купер. Вероника от неожиданности прыснула, поднялась на ноги и выплеснулась за берега. — Да чего тебе стоит! — На грани с детской мольбой хлопнула она себя по бедрам возмущенно. — Слушай, я же не из прихоти к тебе с этим лезу. — Вероника не пыталась уже скрыть трепетное отчаяние в голосе. — Я ту музыку из головы выбросить до сих пор не могу, переслушиваю. Это как безответная влюблённость. Такая, что я даже унижаться уже готова, лишь бы ещё кусочек этого получить. — Лодж сдержала себя, чтобы руки в молитвенном жесте не сложить. — А я, к сведению, ни перед кем и никогда не унижалась. — Поставила точку гордой осанкой она. Эмма посмотрела на Веронику исподлобья, криво усмехнулась. — Что ж, лестно. — Согласилась она. Поджала губы, осмотрела свой маникюр. — Я узнаю, может и смогу тебе еще ноты достать или запись какую. — У Вероники замерло сердце, Эмма тут же сделала предупредительный выстрел. — Но не обещаю. — Спасибо! — Вероника не верила, что этот день может стать еще лучше. Про себя усмехнулась: докатилась. Лучший день для нее — это рваный клочок нот после года отказов и получение назад шантаж-видео. Планка пала непозволительно низко. Вероника осмелела, в атмосфере хрупкого доверия сделала последний шаг навстречу Эмме. — Ещё один нырок под кожу и я клянусь, скроюсь с твоих глаз и больше тему эту не подниму. — Она сделала паузу. Эмма прищурилась, но вяло кивнула. — Что за этим кроется? Можешь мне дать хотя бы поверхностное объяснение тому, почему ты так ревностно за конфиденциальность этого парня бьешься? Эмма откинулась на трибунах, забросила локти на верхнюю скамейку. Критично оглядела Лодж, совсем как год назад. Улыбнулась. — А говорят ещё, что я заноза. — Эмма запрокинула голову к потолку. Медленно опустила на Лодж взгляд. — Последний нырок? — Уточнила она. Вероника с готовностью кивнула. Знала, что требует многого. Тем более от Эммы, которая давно колючей проволокой обозначила свои границы. Но жизнь за шкирку тащила их всех. Веронике необходимы были передышки. Одна из них зависела от британского композитора, разобравшего на части ее душу. Эмма сглотнула. — Этот человек мне так дорог, что я эгоистично не хочу его с кем бы то ни было делить. Не могу. — Очевидное, но невероятное признание упало между девочкой-инь и девочкой-янь на паркет. Эмма тут же спрятала проклюнувшуюся человечность, усмехнулась. — Ну, не считая того, что он сам асоциальный интроверт, ненавидящий новые знакомства. Лодж широко улыбнулась. Передышка придала сил. — Я тебя поняла. Сука-не сука, но душу мою ты облегчила этим ответом, Эмма. — Благодарно кивнула она. — Спасибо. — Вероника сдержала обещание: взяла со скамейки сумочку и собиралась скрыться с глаз. Лишь обернулась через плечо, не желая упускать новую ниточку связи. — Придёшь на презентацию? Ради Шерил, она знала, Эмма придет. А ради нее? Эмма закатила глаза, но улыбнулась. — Если ты со мной и Блоссом пойдешь к ее родителям потом на адское празднование. Лодж рассмеялась и ее эхо вытеснило горечь из стен спортивного зала. Подмигнула Эмме. — Думаю, мы сможем найти баланс в сотрудничестве. — Поиграла бровями она. — Удачи, Эмма. Вероника вышла из зала, не стала больше необходимого смущать Купер искренностью. Оставила платиновую принцессу одну. Чувствовала: ее лед дал трещину.