Ванильная смерть

«Психологическая травма». Джагхед с усердием обдумывал «диагноз». Месяц после похорон был пропитан беспричинной тревогой и отсутствием чувств. Он мог заполнять таблицу в экселе при свете дня и вдруг ощутить, будто стоит на рельсах перед приближающимся поездом. Кишки дребезжали, как от вибрации колес на стыках, в голове мутнело. Джонс недоуменно оглядывался по сторонам и делал, что мог — глубоко дышал. Минут через двадцать чувство пропадало, он с усилием моргал и снова принимался за работу. Но это повторялось. Дошло до нескольких раз на дню. Тревога заставала его при покупке кофе: картонный стаканчик с американо становился кислотой, прожигающей кожу, а люди на улице — ядрами, пулями, летящими слишком близко к телу. Мир вокруг становился быстрыми, а Джагхед оставался маленьким и голым. Казалось, упадет скоро с края земли. Кроме тревоги он не чувствовал ничего. С мрачным весельем думал о плюсах — Джагхед не мог долго кончить. Даже мертвых котят не приходилось представлять. Под ним хрипло стонала убийственно красивая Бэтти, а в голове и теле была пустота. Джагхед целовал ее грудь, плечи, ключицы, но вместо сладкого привкуса коричного масла для тела, который ощущал раньше, и любил языком исследовать каждый сантиметр девичьего тела, напоминающего свежеиспеченную булочку, ощущал только отдаленный вкус пепла. Джонс целовал ее губы, пальцами сминал кожу на талии, вдыхал ее стоны в своей собственной квартире, чувствовал плотью ее влажные складки, но при этом не чувствовал ничего. Будто через стекло наблюдал за их потными, сплетенными телами, и себя в своем теле не ощущал. Да, Джагхед снял свою квартиру. Небольшую студию, зато в самом сердце города: до старинной церкви было ровно сто шагов. Высокие потолки с лепниной старого фонда. С канализацией были неполадки, дверь в ванную находилась прямо напротив кровати, но квартирка была уютная, тихая и своя. Он ждал этого больше года. Ежесекундно. И не обрадовался. Совсем. Передача ключей и упаковка чемоданов казалась обыденной, первая ночь на новом месте не принесла снов. Следующая, и следующая тоже. А потом Джагхед понял, что не знает, зачем вообще просыпается. Пустой мир внутри и снаружи пульсировал в такт сердечному ритму, но жизнь внутри Джагхеда не текла. Джонс подумал, что решит вопрос сексом. Схватился за яркую эмоцию, как за спасательный круг. Страсть. Она должна была сработать. Он сминал Бэтти в объятиях прихожей до и после похода в ресторан. Обливал ее сгущенкой, губами собирал каждую каплю с бледного мягкого тела. Облизывал каждую складку, косточку и мышцу, даже купил игрушки. Пристегивал младшую Купер наручниками к изголовью кровати, завязывал глаза, играл со льдом и специальным воском, доводил до оргазма за пять минут и за три часа, заставлял срывать голос от мольбы. Но. Ничего. Не чувствовал. Ни удовольствия, ни своего тела. Вскоре стал замечать, что Бэтти соглашается, а не как было по первости, тянется взаимно к нему. Догадался, что дикое родео было ей по душе только в качестве эксперимента. Отстал от девушки. Они вернулись к музеям по выходным, на которые у Джага было все меньше времени, вернулись к совместному чтению, от которого у Джонса начали болеть глаза, вернулись к разговорам, из которых Джагхед теперь выпадал, но ничего не было как раньше. Тревожность кусала Джонса за пятки даже когда он лежал в кровати, а на груди спала Бэтти. Тревога заставала его в такси: шпили подъемных кранов на рельефе города казались коктейльными шпажками, норовящими воткнуться в глаза, а мост виделся недостроенным. Джонс понимал, что яркие образы, в которые сознание бывшего писателя пыталось оформить тревожность, являлись лишь защитной реакцией. Понимал, что у него не было навязчивых идей, и глубокое дыхание помогало, но скоро это начало серьезно мешать. На рабочем совещании, между словами «окупаемость» и «кпд», Джагхед оперся о стол и, казалось, всосал куда-то вглубь своего существа дрожащие внутренности. Стеклянная столешница показалась озером, на которое Джонс смотрел со скалистого утеса. Он попытался продолжить встречу, но язык заплетался и мысли высыпались из головы. Он извинился и вышел, а в туалете забился в дальний угол, задним числом осознав паническую атаку. Через пятнадцать минут он вернулся и закончил совещание подобающе, не обращая внимания на косые взгляды Фэнгса, а затем сдался и записался к психологу. Аккуратно обходил острые темы, но не лгал, чтобы выяснить, что произошло. Думал, дело в работе, но женщина-специалист настояла, чтобы Джагхед подробнее рассказал о семье. Так он услышал диагноз: «Психологическая травма». Это казалось бредом, но всеми косточками тела ощущалось такой ужасающей правдой, что отбросить эту мысль Джонс не мог. Он чувствовал себя жалким. Одна… ладно, несколько ссор с отцом его сломали? Паршиво еще было то, что лекарства от этого не было. Не было волшебной таблетки или антидепрессанта. Единственное, что мог сделать Джагхед по наставлению врача, это говорить себе «все будет хорошо». Смешно, но правда. А делать это надо было обязательно. Потому что по тенденции Джонс мог не только перестать чувствовать, но и расхотеть жить. Вероятность этого подкрадывалась медленно, но неотвратимо. Поэтому он последовал совету психолога. Как дурак повторял себе «все будет хорошо» особенно, когда казалось, что хорошо уже не будет ничего. Это не было депрессией. Джагхеду не было грустно. Просто было никак. Было странно и ново не ощущать ничего, но он старался видеть в этом плюсы. «Долго не кончать» уже закончилось — у него в принципе перестал вставать, потому что было не на что. Ничего не возбуждало. Ни член, ни желание жить. С другой стороны, он с мрачной иронией наблюдал со стороны за собой: его больше не доводили до белого каления тупые люди. Задачи, даже сотый раз, Джонс повторял ровным тоном и без раздражения. Какая разница? Плохие новости в сети настроение не роняли (шкалы настроения теперь не существовало в принципе), отмененные планы сопровождались лишь пожатием плеч, а расспросы отца и семейная обстановка лишь заставляла зевать. Если бы у такого состояния не было последствий, Джонс, может, даже согласился навсегда остаться роботом. Но точка у этой истории была одна — выход в окно, поэтому Джагхед повторял «все хорошо» и в машине включал позитивные медитации. Под ноябрьской моросью он сидел во внутреннем дворике бизнес-центра, где располагалась редакция Бэтти. Курил и смотрел вперед. Расследование причин убийства Блоссома протекало медленно и пофигистично: какая разница, кто ублюдка прикончил и почему? Никто не хлопал панибратски по плечу, и на том спасибо. Джонса не удивила новость о том, что Эмма Купер с Джейсоном Блоссомом поженились в прошлом ноябре. Под лопаткой на секунду уколола удивленная ревность: почему он не знал?! Даже страшнее: почему она ему не сказала?! Джонс подивился сам себе: перманентная ненависть настолько привязала к старшей Купер, что он начал думать, что имеет право на ее частичку лично для себя. Опасно жить с чьим-то образом в голове: можешь решить, что реальный человек тебе правда что-то должен. Джагхед постарался пожать плечами, как и на все остальное, но… получилось лишь на половину. Затем изумленно выгнул бровь и обреченно засмеялся. Но на этом все. Джонс курил на скамейке, смотрел на серую плитку и думал, что даже солнце светило не для него. Последнее время он был февральской слякотью, п'отом после дневного сна, сломанным корешком книги и примерзшим к задней стенке холодильника кабачком. Замерзшим и стухшим. Он не услышал, как тишину внутреннего дворика дротиками каблуков разрезала Эмма. Она, укутанная в привычное белое пальто, подошла к скамейке с смотрящим в никуда парнем вплотную. Коснулась его коленей своими. — Привет, Джагхед Джонс Третий, — вынула она его из прострации. Джаг моргнул, вынул наушник, поднял глаза на Купер. Даже слабо улыбнулся. — Привет. Хроническая усталость последних недель даже не подкинула для воспоминаний их последнюю встречу. Джагхед просто смотрел на Эмму. — Что слушаешь? Она без спроса отобрала наушник, на секунду обожгла отпечатками пальцев. Прислушалась, помолчала, затем закатила глаза, лениво возвращая вещь. — Аудио из спектакля, — поморщилась Эмма. — Второсортная скукота. Джагхед смотрел на нее снизу вверх, пока Эмма стояла ближе, чем обычно, и до него доносились звуки умирающей скрипки из наушника. Единственной музыки, которая не успела надоесть в его периоде без ничего. — Не понимаешь — не критикуй. — Он лишь слабо хмыкнул. — Не обязательно быть курицей, чтобы сказать, что яйцо протухло. — Патетично взмахнула Эмма пальчиком и элегантно распахнула полы белого пальто, чтобы присесть рядом. Джагхед улыбнулся. — Но обязательно иметь язык, чтобы распробовать омлет. Эмма выразительно выгнула бровь, отзеркалила позу Джага: уперлась локтями в колени и наклонила голову вбок, привычно рассматривая Джонса из-под черных ресниц. — Это ты так намекаешь, что у меня нет мозга? — С почти напускным недовольством цокнула она и звук ее щелкающего о зубы языка тронул что-то в нем. Он впервые за месяц по-настоящему улыбнулся. Не натянуто, скептично или потому что встречал Бэтти после рабочего дня и лицо без ничего было бы оскорблением, а потому что внутри него, несмотря на осень, тронулся лед. В такт скрипкам, все еще звучавшим в одном ухе. В такт духовым и виолончели, пульс его сделал кульбит, как у зрителей, с замершим на губах «ах», наблюдающими за контролируемым падением воздушного гимнаста. Вопреки мороси, серым гранитным плитам и гниющим листьям на них, Джагхед вдруг ощутил что-то. Первый укус мороженого после диеты. Первый жим сотки. Прохладное, чистое постельное белье в жаркий летний день. Нырок в молочно-теплое озеро. Весну. Привычное, родное и такое удобное раздражение. И азарт. — Как грубо. — Джонс выпрямился, прищурился, не в силах держать непроницаемое выражение лица. — Просто предлагаю не быть такой категоричной, полагаясь только на свой вкус. — Качнул он головой и каждой клеткой тела попытался впитать прозрачный образ Эммы перед собой. Раздражающий, противоестественный образ, который заставил его уже второй раз что-то почувствовать. Он вспомнил день похорон. Это не было случайностью. Эмма и правда была единственной, кто мог разжечь в нем злость. Хоть что-то. — Музыка может быть качественной, пронизывающей, даже если тебе не нравится. Признать это — и есть мастерство. — Джонс театрально кивнул, будто поклонился после пламенной речи. Эмма смотрела на него не мигая. На губах ее застыла тонкая улыбка. Белые волосы развивал слабый ветер, запястья прожилками синих ручейков притягивали взгляд. — Приведи пример. — Губы ее не дрогнули, но она улыбнулась глазами. — У меня же не хватит мозгов понять тебя с первого раза. — Это было явной претензией, но Джагхед был слишком увлечен сдвигом тектонических плит внутри. — Ты красивая. Он произнес это без паузы, без раздумий, и не отрывая от Купер взгляд. Так ровно, обыденно, смело, будто думал об этом ни раз. Эмма споткнулась. Об его зеленые глаза, спокойный тон и позу мыслителя. Дернулась, будто их биополе перестало совпадать. Ее — претенциозное, нарочитое, с ноткой вызова. И его теперь — ироничное, любопытное, мощное. Эмма сглотнула. — … неожиданно. — Несмело протянула она и поправила волосы. Джагхед увидел: потому что зарделась. Вечно бледные щеки платиновой принцессы покрылись яблочным румянцем наперекор отдаляющейся от солнца земли. Он выпрямился и взглянул на Эмму изумленно. Такая незначительная деталь, как расширившиеся под кожей сосуды, погнавшие кровь, поразили его в самое сердце. Бэтти часто мило краснела. Она вообще была милой и чувствительной девушкой. Но Эмма… этот очаровательный, пикантный, почти интимный диссонанс выбросил в его собственную кровь адреналин и заставил в один короткий миг меду затяжками почувствовать все. Поток информации, резко заполнившей мозг, заставили сменить позу. Джонсу стало жарко, он резко поднялся со скамьи, чем заставил Эмму нахмуриться. Прошелся пару шагов вперед и вернулся назад, в один затяг докурил сигарету. Посмотрел на Эмму сверху вниз. — Это правда. — Он говорил на предыдущую тему, язык ударялся о зубы, диафрагма работала, легкие качали кислород, но Джагхед ничего из этого не замечал. — Твое поведение не имеет отношения к твоей красоте. — «Что я несу, господи-боже, я сам себя не слышу, надеюсь, не как полоумный таблицу умножения зачитываю». — Я могу это признать. Он прекратил шагать взад и вперед перед Эммой, остановился. Глаза бегали по ее лаковой сумочке, ткани пальто, голой шее, подбородку, губам. Остановились на прозрачных глазах, смотрящих так, будто Эмма читала его мысли. Он заметил, как дернулось ее горло. Эмма поджала губы, спрятала взгляд, поднялась со скамьи и ушла. Обратно: даже не дошла до редакции сестры, куда, очевидно, направлялась. Но Джагхед больше не хотел смотреть ей в след, как раньше. Как всегда. Потому что чувствовал все. Эти несколько минут, что они сидели плечом к плечу, не касаясь друг друга, на скамье, он почувствовал все, что потерял за последнее лето. Грозу. С молниями, яркими настолько, что видишь над головой их красное ядро. Скорость в двести тридцать километров в час на автобане. Содранные на асфальте коленки во время бега. Первый нокаут. Ноябрьский град. Апрельский ливень. Декабрьскую вьюгу. Июльское палящее солнце. Апофеоз Щелкунчика Чайковского. Первый оргазм. Ярость драки. Предвкушение мести. Жар лесного пожара. Ненависть. Страсть. И… Смотря Эмме в след Джонс также чувствовал, что она по какой-то причине забирает это с собой. Утягивает накрытую скатерть его эмоций, разбивая бокалы новых травм. Джагхед понял, что не допустит этого. Он нагнал ее в конце двора и остановил привычным жестом за локоть. Также требовательно, как в день, когда она врезала Веронике. Только в этот раз ладонь его скользнула Эмме по предплечью и обожглась о тонкие пальцы. Эмма обернулась и, кажется, не выдохнула. Губы Джага не дрогнули, но улыбнулось, заискрило все его существо. — До встречи, Эмма Купер.