Ванильная смерть

Спустя неделю Джонс понял, что подсел на иглу. Он стал зависимым от ненависти к Эмме. Его личной молитвой стало перед сном и сразу после пробуждения просматривать ее соцсети. Не как сталкер, о, нет. Хуже. Его внутренним ребенком оказалась завистливая девчонка, страдающая внутренней мизогинией. Он осуждал. Нечто отдаленное, потерянное во время погони за лучшей жизнью, кричало из-под кожи «остановись, ты смешон», но Джагхед не мог. Он чувствовал, что без этой отупляющей, яркой эмоции презрения, раздражения, провалится снова в пустоту, из которой выплыть уже не сможет. Не важно, что стало причиной. Отец, мертвый Блоссом, потеря Джеллибин — Джагхеду было плевать. Потому что без «вульгарщина» на ее фотку в купальнике, без «тупица» на подпись «Эрих, Мария и Ремарк — мои любимые писатели» Джагхед знал, что окажется на балконном карнизе. И шаг вперед ему не помешает сделать н и ч е г о. Потому что без отвратительного, унизительно осуждения у него ничего и не было. Казалось, душу в теле удерживают только эти злобные комментарии, выцеживаемые про себя. «Алхимик — лучшее произведение человечества», — писала Эмма под фотографией своих розовых губ в меду. «П-ха, конечно, человечества из фильма Идиократия», — отвечал про себя Джонс, водя пальцем по экрану аккуратно, чтобы ненароком не поставить лайк. «Не важно, что шепчут крысы за спиной у кисы», — писала Купер под фото, где крупным планом показывала свои длинные белые ноги. «Заползи назад в свой две тысячи десятый и не высовывайся», — ворчал про себя Джонс. «У каждого свое небо Аустерлица», — было отпечатано под изображением голубых глаз Джейсона Блоссома. Тут Джагхед промолчал. Но главное: ни в одной соцсети, — до него дошло это ночью, в полудреме, так резко, что он сел на кровати и еще на час отложил сон в угоду повторного изучения профиля Эммы, — у Купер не было поста с хештегом «фото с родней». Ничего. Эмма выкладывала фото с Бэтти, — Джагхед гадал, как и когда они сделаны, раз сестры Купер на каждом снимке счастливо улыбались, — но ни одного фото из редакции он не встретил. Мозг заработал судорожно, спина покрылась холодным потом. Джонс внутренним взором попытался вспомнить каждую деталь маленькой коморки Бэтти, а также позы и расположение в момент, когда Эмма щелкнула камерой. И понял. Она сняла его доску с расследованием под видом селфи. Это открытие заставило Джонса усмехнуться злодейским, азартным смешком, и быстро уснуть. Это было интересно. Любопытно. Джагхед уже начал забывать, какого это — чем-то интересоваться, поэтому на следующее утро не выбросил новый вывод из головы. Он начал преследовать Эмму. Не буквально, даже не лично, но если раньше мечтал о том, чтобы ее образ, слова, жесты и фразы, на которые он не успел колко ответить и только ночью с запозданием придумывал более острую шутку, мечтал, чтобы все это выветрилось из его головы и гуглил номера экзорцистов, то теперь начал за них цепляться, как утопающий за соломинку. Каждая деталь теперь имела значение. Джонса не волновало, что здравая часть рассудка его же самого обзывает помешанным, жалким дураком. Если эта одержимость поможет ему выжить и не отъехать в санаторий на место матери — он за нее ухватится всеми членами своего бренного тела. Между совещаниями, общением с семьей, которого после переезда стало меньше, и решением логистических и операционных вопросов, он думал о взмахе ресниц Эммы, о ее фирменном пожатии хрупких плеч, о тонких ключицах и прозрачных глазах. Вспоминал ее реплики, ужимки и все больше погружался в чувство, отринутое еще в прошлом году: Джонс видел много несостыковок. «Грегор Джонс Третий», — обратилась она к Джагу после того, как они обсудили Кафку. «Костко — это не Холокост, детка», — поправил ее в прошлом сентябре Блоссом в клубе. «Второсортная скукота», — сказала Эмма про шедевральную неоклассику. «Чем я горжусь больше всего? Бэтти». Что-то между всеми этими буквами, складывающимися в абсурдные предложения по велению ее губ, было закопано и похоронено глубоко. Джонс чувствовал зуд загадки, который не давал ему спать. Она сфотографировала его доску. Эмма тоже была в этом заинтересована, но с какой стороны? Расследование причин убийства Джейсона Блоссома заиграло новыми красками. Не видя ее, не слыша, даже не пересекаясь, Джонс все равно чувствовал, что в дело вступил второй игрок. Он соревновался с Эммой. Никого больше из класса не интересовала эта тема, все хотели ее побыстрее закрыть, но не он. И не она. Джагхеду уже как будто было плевать, кто убийца. Казалось, даже если завтра полиция назовет имя, — Эмма, мимопроходящий бомж, кто угодно, — Джагхеду будет плевать, если он не поймет почему. Джонсу вдруг стало жизненно необходимо докопаться до причин смерти Блоссома. Как будто если в этой истории он расставит все по своим местам, внутри него разольется, наконец, гармония. Наравне с загадкой причин самого убийства стоял также вопрос, почему его официальное расследование встало на паузу. С маниакальной улыбкой, пропуская через себя табачный дым на обеденном перерыве, Джагхед гадал: что еще и на кого есть у Эммы Купер? Может, он ее недооценил? Может, платиновая принцесса не знала, что Эрих Мария Ремарк — один человек, но в жизненной верткости ей не было равных? Может, в играх, в которые играют люди, она была настолько хороша, что и на родителей Блоссомов у нее был компромат, заставивший тех использовать связи и приостановить дело? Может, у нее было что-то даже на полицию? Джонс отдернул себя и выбросил щелчком сигарету. Это уже слишком. Эмма — вчерашняя школьница, а не Господь бог, и даже не дьявол, — хотя на счет последнего у Джагхеда были явные сомнения, — у нее нет всевластия. И тут же, открывая дверь офиса, Джонс про себя прыснул: он тоже вчерашний школьник, и никто не подумал бы, что в кармане своего снобского пальто он носил ключи от забитого оружием склада, но это было правдой. Когда, запутавшись в мыслях, Джонс споткнулся и пропахал коленями гранитные ступени парадной, заработав три гематомы, он понял, что далеко на мысленной жвачке не уедет. Нужно было действовать. — Привет, Бэтс, — улыбнулся он спустя два часа на пороге дома Куперов. Бэтти удивленно распахнула глаза, и даже не смогла улыбнуться. Взъерошенная, она пригнулась, как от удара, когда в глубине дома послышались голоса. — Я понимаю твои чувства, но запрещать человеку угрозами приходить на похороны — кощунство, Эмма. Милана тоже человек. Вне зависимости от твоего болезненного прошлого. Я тебе из своего опыта говорю — ты потом пожалеешь об этом. Джагхед сразу понял, что происходит. Происходит Эмма. Старшая Купер тут же оправдала догадку, взвизгнув так, что превысила все возможные децибелы. — Закрой свой рот! Уж ты не имеешь права так говорить! — звон ее голоса прокатился по коридору, превратив приглушенную беседу на кухне в то, что отразилось удивленно поднятыми бровями у Джагхеда на лице. Бэтти перед ним поморщилась, смущенно потупилась, приобняла парня, но мыслями была далеко. Джонс понял, что визит без приглашения уже не казался романтичным, а стал бестактным посягательством на частную жизнь. Его с головы до ног заполнил стыд. И жгучий интерес. Как когда ты невольно становишься свидетелем чьей-то ссоры и начинаешь мыть асфальт половой тряпкой, создавая вид бурной деятельности, лишь бы услышать развязку. И на людей этих, и на конфликт сам тебе плевать, но человеческая тяга к сплетням сильнее. Разница была лишь в одном. На участников этого конфликта Джагхеду с недавнего времени было не плевать. — Твой родительский лимит доверия, знаешь ли, исчерпан, — продолжила приглушенно плеваться ядом Эмма, пока Бэтти от столкновения двух миров не знала, куда себя деть, а Джагхед стоял, завороженный чужой тайной. — И я никому ничего не запрещала. Я дала ей выбор. Она выбрала. Не моя проблема, что это не вписывается в твою систему ценностей. — Не передергивай, — сорвавшимся на последних нотах голосом проговорила мать Эммы. — Все равно это неприемлемая мотивация, и ради чего? Сохранить лицо перед обществом? — Кто бы говорил! — Взвизгнула Купер. — Держать лицо! Не ты ли боялась, что я залечу, да так, что… — Не продолжай, — сломался голос матери. — Конечно. Меня осуждать ты можешь, а взглянуть в лицо собственным ошибкам — никак, — зло усмехнулась Эмма. — Не говорит так! — Взорвалась мама-Купер. Джагхед сглотнул. Это была не просто ссора — настоящий скандал. Но не мог сдвинуться с места. — Ты знаешь, почему я тогда дала слабину! Ты знаешь! Эмма тихо рассмеялась. — И хоть бы одно «извини», — выплюнула она. — Да ты на коленях передо мной ползать должна, а ты… На последних словах голос Эммы сник, она говорила обиженно и зло. Бэтти заглянула за угол, увидела облокотившуюся на стол Эмму с опущенной головой, мать в двух метрах от нее с непередаваемым отчаянием на лице и нахмуренного отца, стоящего напротив сестры. Эмма была вся всклокоченная, не прилизанная, как обычно: у нее растрепались волосы и смазалась помада, движения были дерганные, агрессивные. — Эмма… — тихо начинал отец, но Купер его перебила. — Пусть она уйдет, — опустошенно кивнула она на мать, не поднимая глаз. На кухне повисла зловещая тишина — никто не решался что-либо предпринять, но Эмма вывела всех из ступора криком, полным злости и ярости. — Пусть она уйдет! — завопила она и смахнула со стола вазу с фруктами, та разбилась о плитку вдребезги. Бэтти вздрогнула, прикрыла рот рукой — на глаза навернулись слезы от испуга и непонимания. Мама замерла мраморной статуей посреди кухни, по щекам ее побежали слезы. Она сделала шаг к дочери, но остановилась, не решаясь шагнуть дальше. Смотрела на Эмму взглядом, полным сожаления, но опустила голову — ничего не поможет. Бэтти в смятении вернулась к Джонсу, потащила того за рукав на лестницу, прикрыв за собой дверь. — Прости… — Нет, — спохватился Джагхед и обнял дрожащую девушку, — это ты прости, я вломился без приглашения. Ты как? Бэтти покачала головой, спрятав лицо у него на груди. Сердце раскалывалось на части, как треснутый хрустальный шар, в горле стоял ком слез, который не проглотить, ни выдохнуть — он душил Бэтти: она врезалась ногтями в ладони. — Не знаю. Я не знаю, что происходит, — она всхлипнула, но взяла себя в руки, отступила от парня. — Никто не говорит, что между ними произошло, но такое… уже больше полугода длится. У Джонса сердце сжалось в тиски. Он чувствовал боль Бэтти, но помочь ничем не мог. — Хочешь уехать отсюда? — Взял он личико Бэтии в ладони и заглянул в голубые глаза. — Отвезу куда захочешь. Бэтти сквозь слезы закивала, улыбнулась. — Оденусь за пару минут. И на ночь вещи возьму, — она поднялась на цыпочки, прикоснулась к его губам. — Все будет хорошо, — сказала она скорее себе и юркнула за прикрытую дверь. Облокотилась на стену, постучала по той затылком, чтобы утрясти разбегавшиеся мысли. Тут же услышала тихие шаги причины своей беззвучной истерики. Мимо шла Эмма. — Если захочешь поговорить, Эм, — неуверенно протянула Бэтти, аккуратно за руку остановив сестру. Отпрянула, боясь дальше нужного влезть в личное пространство Эммы, которое охраняли церберы. Нервно заломила пальцы. Наткнулась на заплаканный, но все равно скептичный взгляд сестры. — О Джейсоне, — пояснила Бэтти, — то я всегда могу выслушать… За одно мгновение у младшей Купер сперло дыхание от того, как изменилась Эмма: в ее аспидно-серые глаза вернулась привычная сталь, рот треснул в уродливой ухмылке. Весь ее образ закричал: «Мне не нужна жалость. Тем более, от тебя». Эмма не ответила ничего. Только закатила глаза небрежно и Бэтти поспешила спрятаться в комнате. Этот дом и люди, которых она безмерно любила, душили ее. Эмма тем временем отмахнулась от родительского «давай поговорим», шагнула в осенние ботинки, схватила пальто, и, как была, в пижаме, вышла из дома, хлопнув дверью. Джонс замер, по-дурацки вытянувшись по струнке. Эмма была на себя непохожа. Никакой грации в жестах, без водопада белых волос, всегда элегантно лежащих на плечах. Даже белой одежды не было. Серые треники, чужое черное пальто, нелепые ботинки. Небрежный пучок на голове, подтеки туши под глазами. От Купер воняло яростью. Он впервые увидел ее с убранными наверх волосами. Противоестественно не мог оторвать взгляда от белой шеи с бледным засосом. Когда успела? И почему эта деталь ущипнула Джагхеда неожиданно, как мерзкий, опасный деревенский гусь?! Эмма осеклась, наткнувшись на Джонса в момент и в месте, в которых не ожидала увидеть. Серые глаза распахнулись, сознание несколько секунд складывало разбившуюся перед глазами привычную картину мира. Затем она оскалилась. — Ну? — С вызовом развела руками Эмма, понявшая, что ее застали врасплох и сыграть уже не получится. — Что скажешь? — С видом человека, который готов к любым гнусностям в свой адрес, ставшими привычными, подалась вперед Эмма, готовая быть распятой. Джонс моргнул. Образ Эммы, поселившийся в его голове, образ, за которым он оголтело гнался последние недели, настолько не соответствовал реальности, что он растерялся. Оторопел. — Ты по-прежнему красивая. Теперь моргнула уже Эмма. Нахмурилась. Посмотрела на Джагхеда по-новому. Прищурилась. Оценивала. Думала. — Сигарету. — Протянула она Джагу раскрытую ладонь. Тот, не отойдя от шока, повиновался. Вложил в руку Эммы сразу всю пачку вместе с зажигалкой. Она удовлетворенно хмыкнула, вытерла большим пальцем черные разводы под глазами. Посмотрела на пачку сигарет задумчиво. Затем на Джага, дернула уголком губ. — Все еще копаешься в деле Джея, Шерлок? — Хмыкнула она скептично. Джагхед закричал. Так ему показалось. На самом деле только кивнул, кляня себя за то, что при взгляде на ящик винтовок лишь обреченно улыбнулся, а при взгляде на растрепанную Эмму терял слова. — Суббота. Угол Ливер-стрит и второй. Девять вечера. — Она посмотрела на Джагхеда внимательно. Бросила перчатку. — Проболтаешься даже Бэтти — глаза этими, — она кивнула на свой острый маникюр, — ногтями выколю. Что скажешь? Что он мог сказать? Джагхед снова чувствовал все. В том числе, что ответ перевернет игру. Его личную. Поэтому принял важнейший вызов в своей жизни. — Я буду там. Эмма усмехнулась, перехватила пачку сигарет броском в воздухе. Шмыгнула носом и задумчиво кивнула. Затем растворилась в тенях улицы, торопливо выбежав в ночь. Джагхед снова смотрел ей в след. Что Эмма задумала? Голова его была пуста. Одно он знал точно. В новый бой с Эммой он вступит подготовленным. Поэтому, когда Бэтти вышла из дома одетая, с сумкой вещей в руках, он задал бестактный для момента, но единственный, что сейчас мог, вопрос: — Кто такая Милана?