Ванильная смерть

Бэтти несколько лет не слышала смех сестры. Удивилась, когда, придя домой, он обнял её, отражаясь от стен. Те давно не дышали теплом, а учитывая недавнюю ссору Эммы с матерью, смех в принципе выходил за рамки нормального. Бэтти осторожно заглянула в гостиную и глаза ее распахнулись от идиллической картины: Эмма шутливо кидала в отца подушкой. — Настольные игры для нубов, — закатила глаза Эмма со смешком. Отец многозначительно улыбнулся, застилая диван пледом. — Сказала победительница всех наших викторин, — напомнил он. Эмма цокнула, все еще улыбаясь, и заметила притаившуюся за углом сестру. — О, Бэтс, ты тоже тут! Может лучше пересмотрим «Омерзительную восьмерку»? — махнула ей подзывающим жестом Эмма. Младшая Купер с опаской покосилась на сестру: Эмма успела напиться? — Ну, я… — Бэтти неуверенно поджала губы, пряча взгляд в приглушенных тонах гостиной. Она уже не знала, как вести себя с сестрой: настроение Эммы было не рассчитать никакими графиками, а последний разговор их закончился на ноте «к месту будет затачивать нож». Но Бэтти почувствовала, даже не обсудив это с сестрой, лед между ними тронулся: будто злость Бэтти уравновесила чашу весов. Она видела весну в жестах и коротких улыбках Эммы последние пару дней. Объяснить это ничем не могла, да и не хотела. Бэтти не знала, почему у них все должно быть настолько сложно: они не шпионский клуб, они долбаная семья, так почему бы всем не заиметь полезную привычку все высказывать друг другу в лицо? Зачем эти тайны, недоговорки и «ты многого не знаешь, но правда выйдет наружу»? Это просто смешно — они не герои в дешевом детективе, написанном неопытным автором. Их драма глубже. И требует искренности. Последние несколько лет, а особенно весь прошлый год, Бэтти находилась в отупляющем замешательстве: она ненавидела быть единственной, кто не в курсе ситуации. А так оно и было. Однако… как бы больно ее не укололи новости о том, что Эмма была замужем за Джейсоном, новости о том, что у того осталась беременная девушка, — о чем Эмма знала! — это извращенным образом снизило градус ее собственной вины в их отношениях. Бэтти не знала, почему это работает так болезненно и странно: будто только сравнявшись в количестве ран, они с сестрой смогут друг друга понять, но это работало. Хотя бы потому, что Эмма звала ее смотреть вместе кино. Интересовалась мнением. — Я думала наконец-то посмотреть «Дневник памяти», как ты советовала, — осторожно пробубнила Бэтти, словно шла по канату над пропастью. Знала, с Эммой — момент может разрушить даже неверный вздох, не то, что слово. — Это вроде твой любимый фильм… Эмма еле заметно поморщилась. — Да, можно его, — скрывая разочарование, натянула улыбку Эмма, от чего Бэтти в панику бросило. Не-нет-нет, все только пошло хорошо! — С другой стороны, сейчас не хочется романтики. Давай «восьмерку», — ободряюще улыбнулась Бэтти, успев отыграть все назад: взгляд Эммы посветлел, на губах расплылась счастливая улыбка. Искренняя. Эмма действительно была счастлива. Кажется, в августе пойдет снег. У Бэтти сердце холодные тиски сжали, когда она присела рядом на диван. Она бы все отдала, чтобы Эмма чаще так улыбалась. Она и отдала. Ее любовь к Эмме была сверхъестественной, и, возможно, больной. Только те, у кого есть старшие братья и сестры могут вообразить, что значит — с самого рождения иметь пример. Не в поведении или поступках, разве что в детстве, но иметь счастье видеть рядом пример человека. Это можно сравнить разве что с запечатлением, как в любимой книге Эммы. Щемящая, вечно тоскующая, родная любовь не похожа ни на что. Такое не почувствуешь к партнеру или родителям. Ведь тебе родили друга. Человека, специально для тебя. И тебя для него. Человека, который будет всю жизнь с тобой связан, — кто бы что ни говорил, — самыми крепкими узами — кровью. Поэтому мир Бэтти плакал, когда Эмма рубила их связь ржавым топором своей отчужденности. Разрубить окончательно не могла, — для этого Бэтти пришлось бы умереть, — но связь кровоточила и душа Бэтти вместе с ней. И также она пела, восставала из пепла за мгновение, вопреки кричащему сознанию «это временно!», укладывалась на коленях сестры урчащим котом в такие моменты. — Отрежьте мне ноги и назовите коротышкой — неужели Бэтс согласна со мной?! — с наигранным изумлением схватилась за сердце Эмма, цитируя Тарантино, и плюхнулась на диван рядом, скидывая на пол подушки. В воздухе расплылось настроение позитивных песен Эда Ширана и легкость с ноткой семейной идиллии. Бэтти не помнила, когда последний раз они собирались за вечерним просмотром фильма, что еще пять лет назад было конституционным правилом дома Куперов. Эмма с отцом — да, Бэтти с попкорном — обязательно, но не вместе. Она дышала через раз, чтобы не спугнуть момент. Улыбнулась уже смело: лучше семейных моментов не было ничего. Их семья давно была поломана, нашпигована недосказанностью, проедающей язву в желудке, но Бэтти верила, что не все потеряно. Обязана была верить. Возможно, в их семье тоже было все не так, как казалось на первый взгляд. Возможно, было также, как, — Бэтти знала, но ничего не могла с этим поделать, — смотрелся их конфликт со стороны. Казалось, во всем виновата Эмма. Ее резкие реплики, эксцентричное поведение, выдавали в ней тирана, но Бэтии знала, что тогда все было наоборот. Может, также обстояли дела у Эммы с мамой? Может она тоже сделала что-то, что простить, в отличие от поступка Бэтти, Эмма не могла? Со стороны ведь казалось, что Эмма — хренова заноза, страдающая от неразделенной любви и юношеского максимализма. Но Бэтти знала, что это не так. Знала и то, что Эмма не права. Несколько дней назад она во дворе кричала на Бэтти, чтобы та, наконец, признала, что она плохой человек. О, Бэтти знала. Эмма даже представить не могла, на сколько. Только вот Бэтти этого не чувствовала, совсем. Ни раскаяния, ни вины. Возможно, это делало ее не просто плохим человеком — это делало ее чудовищем. Возможно Джейсон в свое время жил по тому же принципу. Он не поступал плохо. Он просто не знал, что поступает плохо. Что ж. Сидя на диване за просмотром кровавого вестерна, Бэтти отрешенно понимала: свою расплату она тоже готова будет принять. Улыбка Эммы того стоила. — Мне так нравятся моменты, когда вы ладите, — тепло улыбнулся отец, перекладывая удобнее подушки у изголовья. Эмма с иронией хмыкнула, бросила на Бэтти беззлобный взгляд, у той сердце начало биться чаще: у них снова были секреты, как в детстве. Хотелось бы, чтобы причина была другой, но для начала и так сойдет. — Мы тоже, — многозначительно улыбнулась Эмма и подмигнула сестре. Бэтти это казалось сном. Странным, приятным, сбивающим с толку сном: так она не чувствовала себя уже несколько лет. С седьмого класса. На диване, с отцом и сестрой, поедая домашний попкорн, Бэтти чувствовала себя дома. Покоем дышала каждая деталь: пульт на журнальном столике, кружка чая, плед, подсвечник и даже шторы. Бэтти чувствовала себя действительно дома, а не в помещении, где сложно было дышать от напряжения и ссор. Это пугало и радовало в равной степени. Бэтти верила в силу маленьких жестов: заплатить за чужой кофе, добавить десяток центов бабушке на кассе, придержать дверь, сделать комплимент маникюру женщины-билетерше. Даже если трудно, улыбаться коллегам в редакции и детям в парке. Особенно, когда трудно. Может, карма отплатила ей той же монетой: Бэтти поймала себя на том, что готова заново пережить пять лет страха, смятения и ссор, лишь бы опять оказаться на этом диване, слушая выкрики Эммы: «Давай, засранец из подвала!». Как Фауст, она готова была поддаться искушению и продать душу, лишь бы произнести: остановись, мгновенье, ты прекрасно… Но Бэтти знала, что не заслуживает этого. Знала, и это жрало ее изнутри. Темная сторона ее, прорывающаяся между кулисами улыбок, била отчаянно и по самому дорогому. Бэтти не помнила уже, что такое «чистая совесть» и как «спокойно спать по ночам». Плохо спала она и раньше, но в этом году не заслужила и пары часов безвеременья. Добрые дела для незнакомцев больше не казались искренними поступками — они напоминали отмывание грехов. Но Эмме это не нравилось: не нравилось, что Бэтти себя винила. Младшая Купер же отражала глазами девять кругов ада и все равно просила прощения. — Эм… — имя сестры слетело с губ так легко, будто они вели душевные разговоры каждый вечер. Экран осветили титры, отец ушел на кухню разогреть ужин. Тягучая пауза после слова «конец» не казалась тяжелой — наоборот. Бэтти откинулась на спинку дивана, улыбнулась, наблюдая неудобную позу сестры: Эмма лежала почти вверх тормашками от одолевшей тело лени. Момент располагал к риторическим вопросам без ответа. — Почему у нас все так сложно? — устало вздохнула Бэтии, не вкладывая в реплику эмоции — интересовалась у вселенной, только и всего. — Нет, я понимаю, почему, и… прости, я просто… Слова оказались толще, чем она предполагала: с трудом пролезли сквозь дыхательные пути, Бэтти запнулась на середине. — Я тебе говорила больше не извиняться, — Эмма устало махнула рукой, обреченно уронила голову на подлокотник. Атмосферное давление после ударной дозы сладкого и трехчасового фильма стало неподъемным. — Тебе не хватило года? — Эмма усмехнулась слабо, беззлобно, но намекнула совершенно не тонко — хватит. — Я в тот вечер перегнула, — честно сдалась она, сердце Бэтти замерло. — Знаю, я тысячу раз говорила, что простила тебя, просто… да, так и есть. Но ситуация… больше, чем просто ты и я. Поэтому это сложно. — Вздохнула Эмма. — Я с этим разберусь, от тебя это уже не зависит, — искренность анализа заполнили глаза Бэтти слезами, но она быстро заморгала, чтобы позорная слабость не стала новым аргументов в ее вине. — Но ты, конкретно ты, — Эмма приподнялась на диване, посмотрела на Бэтти прямо. — Больше не извиняйся. Мы это как-нибудь переживем. Бэтти видела: Эмму это мучило не меньше ее самой, так почему бы не сделать всем огромное одолжение и не засунуть чувство вины во фритюрницу, чтобы съесть обиды в панировке на завтрак?.. — Да, я… — Бэтти слабо хмыкнула. Такое безразличие чаще раздражало, чем играло на руку — не хотелось верить, что Эмма не вкладывает то же количество эмоций в ситуацию, что и остальные. Просто… в смысле уже не злишься? Ты должна! Иначе это не будет коррелироваться с моим чувством вины и я останусь в дураках! Но когда Эмма Купер кого-либо слушалась. Поэтому Бэтти улыбнулась, понимая, что сейчас отходчивость сестры давала ей шанс все наладить. — Просто все слишком сложно, понимаешь… — мягкая ирония закралась в голос младшей Купер, Эмма подняла взгляд на сестру. — Будто в нашу реальность вмешиваются правила кибернетики, а я в этой программе троечница. Слишком сложно. Эмма тихо засмеялась. Бэтти нравился ее смех: искренний, беззаботный, почти детский. — Да, — понимающе хмыкнула Эмма, перекатилась на другой бок. — Может, дело и правда во мне, — со вздохом заключила она и уставилась в белый потолок. Бэтти захотелось вскочить, начать сестру трясти за грудки и заорать ей в лицо: нет, только не ты! Дело не в тебе, это точно! Но Бэтти осталась сидеть, обнимая подушку. Эмма верно тогда заметила, хоть и в порыве злости: бесхребетная. — После псих. диагностики в полиции мне порекомендовали посетить психиатра, — безрадостно дернула уголком губ Эмма. — На днях пойду. — Бэтти молчала. Иногда это было лучшей тактикой. Сегодня точно, потому что Эмма продолжила. — Наша жизнь вообще перестала быть простой… с прошлой осени, наверное, — она задумчиво пожала плечами, отдернула старую толстовку, скатавшуюся на животе от ерзания. Бэтти не помнила, когда Эмма в последний раз ее надевала — три? Четыре года назад? — Не знаю, когда все повернуло в сторону такой беспросветной задницы, но знаешь… я будто не удивилась. Эмма подняла взгляд на сестру, Бэтти передернуло: у молодой девушки зрачки не должны светиться такой пустотой. Молодые девушки должны плакать над мелодрамами, переживать по поводу игнора от живого парня и проживать свои лучшие годы. Но они там, где есть, и у Эммы в глазах предательство погибшего Джейсона, а у Бэтти вина, весом в тонну, лежащая на плечах. Они друг друга стоят. Бэтти хотела, отчаянно хотела пожалеть сестру, — знала бы Эмма, как она ее любила! — но она знала также и то, что Эмма никогда и никому не позволит себя жалеть, поэтому только кивнула. — Я не удивилась, потому что я будто и раньше чувствовала… все это. Не знаю, как объяснить, — Эмма поспешно отмахнулась, повела плечом от непривычной искренности. Бэтти запаниковала тут же, испугалась, что упустит момент, выпалила слишком резко: — Я понимаю. Конечно, она понимала. Бэтти знала, что последние пять лет Эмма чувствовала себя неуютно везде. Даже в собственном теле. Чертовски хотелось, чтобы сестра это обсудила, даже если не с ней. Прошлую осень и то, как она пыталась примириться с собой с двенадцати, кажется, лет. С собой или чем-то еще: Бэтти не знала. Эмма прятала свои душевные метания, как могла, но Бэтти их видела — они же были сестрами. Выход Эмма нашла — стала той Эммой Купер, которой ее знают сегодня. Блондинкой без сострадания и морали — ей это помогло войти в колею. Бэтти не знала, что Эмма пыталась спрятать в себе, задушить, но видела, как ей стало в этом образе легче. Однако скоро старшая Купер приросла к этой маске и начала верить в то, что делает. Начала даже верить, что они отдалились, но Бэтти знала — это неправда. Это временно, они наладят связь. Сколько бы Эмма не вела себя с ней, как с ничтожеством, сколько бы не отталкивала, ни кричала, Бэтти не могла ненавидеть или хотя бы обидеться так, как она того заслуживала. Просто не могла. Она все еще помнила улыбчивую, любознательную Эмму, побеждавшую в семейных викторинах и не готова была смириться с тем, что ее сестра ушла на всегда, оставив вместо себя только кукольную оболочку. Не могла ее похоронить, как отчаянно пыталась сделать это с собой сама Эмма. — Все было так просто в пятом классе, — улыбнулась Бэтти. Она не допустит, чтобы они разошлись по своим комнатам без разговора. — Помнишь, как мы искали сокровища и по губам учились читать? Тогда все мамины шелковые шейные платки уходили на повязки на глаза — мы так болели пиратской темой, что не боялись даже нагоняя. Приоткрытое окно в мир воспоминаний переливом детского смеха окутало сестер Купер: перед глазами мелькали деревья, самодельные сабли, простыни-паруса и нескончаемое счастье. — Да, — поймала Эмма ее ностальгический взгляд. — Помню, как в то время даже упав с дерева мечтала, чтобы мне пришлось ампутировать ногу и мне бы дали деревянный пиратский протез, — засмеялась она, Бэтти оживленно закивала. — О, да, — Бэтти не сдержала улыбку, когда общие воспоминания против воли налили грудь приятным, тяжелым, теплым свинцом. — Ты сильно расстроилась, когда тебя выписали с легким сотрясением, — хихикнула она, встретив почти ласковый взгляд Эммы. — Все было так просто. Эмма с улыбкой кивнула: было действительно просто. Они были детьми. Только побыть подростками не удалось: самоопределение превратилось в пугающий, кровавый квест — Эмма так и не выросла. Бэтти видела в ней вечно юного Питера Пэна и Венди в одном флаконе: растрепанные волосы, дырявые на коленях штаны и зазеркалье с Неверлэндом за спиной. Эмма Купер слишком быстро и не вовремя стала взрослой, будто бежала от откровений с самой собой. Так и застряла в пластмассовом мире, где отсутствие сострадания числится первой заповедью. В мире сегодняшней Эммы Купер уставшие феи курили на балконе, сворачивая доллар в трубочку, чтобы вдохнуть волшебную пыльцу: в мире Эммы Купер не было детского смеха, родственных связей и «долго и счастливо». Из таких детей, как Эмма, после отчаянной борьбы с самим собой, вырастают идеальные самоубийцы. Поэтому Бэтти отчаянно хотела поговорить: не важно, о чем, главное, дать сестре хоть одну причину остаться. — Значит, ты сейчас с мистером снобом? — Улыбка и беззаботность в голосе Эммы не вязались с тем светом факелов, в котором хотели сжечь ее злые языки. Не вязались с оскалом на девичьих губах, от которого бросало в дрожь; не вязались с белым пеплом волос, олицетворяющим сожженных врагов. Против первого впечатления не попрешь, только у всех оно разное. У Бэтти — подруга и сестра, придумавшая съехать на матрасе с лестницы, у остальных — Эмма Купер, врезавшая новенькой в школьном коридоре. Сейчас Бэтти видела свою сестру. Эмма улыбнулась ободряюще, непривычно. На губах не ощущалась горечь после ее слов, сердце не щипали ожоги холодного тона — она действительно просто болтала с сестрой. Пять лет прошло. Удивительно. — Да, мы вместе, — пожала плечами Бэтти, смущенно улыбнулась. С Эммой они еще не говорили о парнях. — Но мне кажется иногда, что это не по-настоящему. Не потому что он со мной плохо обращается, нет, он идеальный. Просто я слишком идеальная тоже. Иногда думаю, может я просто нуждалась в близком человеке?.. прости. «Нуждалась в близком человеке» прозвенело в тишине гостиной синонимом к «ты всех нас бросила и игнорировала больше, чем обычно». Но Эмма хмыкнула. — Нет, все нормально. Я понимаю это даже больше, чем ты можешь себе представить… — тоскливая полуулыбка на губах, во взгляде понимание. Так всегда было: может из-за ее разрозненной юности, но Эмма всегда казалась более знающей. У нее были отношения с парнями, она больше общалась с окружающими, пусть и в статусе новой Эммы Купер. Бэтти часто хотела спросить совета, но знала, что сестра слишком плотно приросла к своей маске и ей будет плевать. — Так у вас все серьезно? — Сейчас ей было не все равно. — Кажется, если все так пойдет и дальше, то ответ будет точно «да», — тоже не по-детски хмыкнула Бэтти. Эмма поиграла бровями с намеком, Бэтти с улыбкой закатила глаза. — Если хочешь знать об этой теме, — цокнула она со смешком, — то оказалось, что постель, — слово «секс» Бэтти так и не смогла произнести, — не восьмое чудо света. Да, классно, да, приятно, но про это говорят так… — Будто у тебя должен открыться третий глаз, — закончила мысль Эмма и они рассмеялись. — Просто иногда хочется, — Бэтти заломила пальцы, раздумывая, — знаешь, как в книгах. Страсть, духовный подъем, спор и наслаждение. Как у вас с Джеем… — она осеклась, ударила себя рукой по лбу. Идиотка, идиотка! Сказать такое! Эмме! Пусть даже она не знала того, что знала Бэтти — непростительно! — Я имела в виду… в ваши хорошие времена… в общем, — ей стало неуютно в собственной коже, захотелось заползти под диван от стыда и больше никогда не видеть солнечного света, но Эмма отмахнулась. — Расслабься, Бэтс, я знаю, — хмыкнула она. — Я же знаю тебя, — улыбнулась почти тепло, не обратив на ужасное высказывание, кощунственное внимания. Кажется, это был бы ласковый взгляд, если бы Эмма не разучилась испытывать положительные эмоции. — У меня специфичное чувство юмора, так что я могу посмеяться даже над этим. И когда я говорю что-то про тебя, может обидное, — Эмма нехотя скривила губы, — я не серьезно. Бэтти подавилась воздухом. Хотелось закричать: «Серьезно?! Ты, мать твою, издеваешься?!» «Считай, ты встречаешься с моей более бесхребетной и закомплексованной копией» — это была шутка? Но во взгляде Эммы было столько обессиленной надежды, что Бэтти поняла: да, это в ее стиле. На неловкость — задеть, на обнаженную искренность — подавить. Эмма никогда на самом деле не желала ей зла. Бэтти хотелось так думать. — Да-а, — воспоминания опять сгладили острые углы. Они были слишком близки, чтобы пара гнусных замечаний могли стереть все хорошее. — Я помню, как ты перевела все часы и будильники в доме, а еще перелистнула календарь, и я пришла в школу на линейку в выходной в шесть утра. — Это был один из моих лучших проектов, — залилась смехом Эмма, шутливо пихнула Бэтти в плечо. — А я тогда подумала, что пропустила апокалипсис, — со смешком покачала она головой. Почему на душе становилось легче всего от пары воспоминаний? Почему пропадали мысли о бессоннице и декалитров кофе после всего одного вечера, проведенного с ней? И почему, черт, всякая обида, опустошенность и злость после мерзких слов улетучивались, стоило ей искренне улыбнуться? Бэтти никогда не сможет понять, почему не может ненавидеть Эмму Купер. — Но ты мне отомстила сладкой ватой из строительной пены, об которую я сломала передний зуб, — напомнила Эмма и смех их снова синхронно утонул в обивке дивана. Их никто не мог понять. Как и то, что может быть смешного в сломанном зубе — им это нравилось. Они были сестрами Купер, за их спинами не было узоров из сплетен и в двенадцать лет на все было плевать. — Эм, можно спросить? — После паузы голос в тишине показался особенно звонким, несмотря на то, что Бэтти почти шептала. Искренность всегда слышна ярче всего. — Наверное, — Эмма расслабленно пожала плечами, улыбнулась уголком губ, но Бэтти видела, это напускное — Эмма была напряжена. Эмма Купер не следовала правилам. Элизабет Купер не задавала простых вопросов. — После смерти Джейсона… не после вашего окончательного расставания, а именно после его смерти… тебе стало легче? Между вопросом и ответом повисли прогулки по лужам, головокружение от грозовой прохлады весны и пересказы снов. Воспоминания о том, как вместо радио-сказок сестры Купер слушали прибой пресной реки и ночевали у костра летом, не боясь комаров и наказания за побег с дачи. — Тебе ответить честно или как положено? Та самая усмешка окрасила ее губы вместо помады. Понятно. С Бэтти говорил лакированно-гладкий типаж повседневной Эммы Купер, у которой ни слова без иронии, ни заката глаз без насмешки, ни молчания без оскорбления в арсенале не было. Бэтти снова окунулась в мир той самой Эммы Купер: с курящими феями и просроченным аукционом на eBay, где продавался билет в беззаботное детство. Но Бэтти сильная. Она не позволит ни жизни, ни смерти какого-то ублюдка отнять у нее сестру. — Со мной тебе не нужно притворятся, Эмма, — полная форма имени прозвучала для приведения ее в чувства. Хоть, сука, в какие-то. — Мы же были лучшими подругами. Бэтти надавила на сострадание, хоть и знала, что не сработает. Бэтти глупая: ее вера в лучшее, как феникс, которого никто не просил, возрождалась снова и снова. Она готова была из раза в раз откапывать их связь, хоть и казалось, что Эмма стояла тут же, рядом, с лопатой, и закапывала детство обратно. — Да, но нам уже не по двенадцать. И да, мне стало легче. На какую-то долю. Бэтти вздохнула. Это было прямым доказательством: Эмму что-то душило. Душило еще до Джейсона и до всего, что он сделал, душило еще до убийства. Бэтти сглотнула горечь. — Почему ты не сделала ничего прошлой осенью? — Вопрос прозвучал неожиданно резко, Эмма поднялась с дивана, с прищуром смотря на сестру. Не было ясно, говорят ли они об одном и том же. Бэтти пошла на этот риск — Эмма могла догадаться, что она знает. — Почему не послала его к черту, а, блин, вышла за него замуж? Она это сказала. Задала наконец вопрос, мучавший последние месяцы. Бэтти умела требовать — Эмма поняла это только сейчас. Спасительная маска из безразличной улыбки и легкого прищура отлично сочеталась с пожиманием плеч и ухмылкой. — Потому что люблю саморазрушение. Кривая ирония разрезала пространство между ними, Эмма отдалялась снова, но Бэтти не была согласна на это. — Это неправда. Она была уверена в своих словах, но Эмма склонила голову вбок, улыбнулась почти насмешливо. — Так говорил Джейсон. Бэтти выдохнула отчаяние. Почему-то сестра была зависима от Блоссома. Шерил зависела от нее, а она от Джейсона. Конечно, ей казалось, что Блоссом прав. Мертвые всегда правы. Не важно, что это не так: мертвых бесполезно тыкать лицом в ошибки, им все равно: застывший ироничный оскал черепа, прямо как у Эммы Купер, с хрустом сломал дискуссию. Но Бэтти было плевать. Эмма — не мертвая, как бы ни хотела такой казаться. — Он был неправ. Это не было обсуждением компромиссов. Бэтти знала, что бывает слишком удобной, мягкой и доверчивой, но не сейчас. Она не позволит мертвому мудаку испортить жизнь родной сестре, которая плела ей в детстве косички и пугала клопами в подушке. Только не ее. Эмма улыбнулась. — Возможно. И раз мы обе это понимаем, нет надобности говорить что-то еще. Как тогда, когда мы выдумали язык жестов. Бэтти сглотнула слезы. Эмма, кажется, никогда не расскажет, что с ней случилось год назад. И позапрошлым летом, и раньше, но… она все еще помнила язык жестов, значит, не все потеряно. — Мы так дружили… Ностальгия разбилась о ледяную стену поступков, которые не отменить. Бэтти по сердцу резанул холод, скользнувший в глазах сестры. Почему все должно быть так больно? И почему нельзя свалить вину на других?.. — Это сложно, — грустно улыбнулась Эмма. Бэтти проглотила слезы: Эмма не простит, если она заплачет. — Понимаешь, Бэтс, — взгляд ее был наполнен такой тоской и тлеющим теплом, что Бэтти броситься с высотки захотелось, но она кивнула. — То, что ты сделала… да. Мне было больно, но это можно пережить — не смертельно, в конце концов, — слабое ободрение мелькнуло в короткой усмешке, но Бэтти успела его рассмотреть. — Но потом… — Эмма отрезала неоконченное многоточие, заканчивая фразу там, посередине, где смысл и искренность встречались на равных отрезках. — Меня это… сломало, наверное. Эмма пожала плечами и слабо усмехнулась. Так, будто говорила об упавшем из рожка шарике мороженого. Мол, с кем не бывает, случаются неприятности, правда? Смотрела на сестру так… будто заслужила. От было этого хуже всего. Бэтти знала, что в Эмме нет злости. Как бы она не хотела ее показать. И раздражения в ней тоже не было. Не было ненависти, надменности, превосходства и насмешки. В ее глазах точно не было ревности, гнева, отвращения или зависти. У Эммы Купер во взгляде всегда была только тоска. — Что… это? — Бэтти задала вопрос осторожно, крадучесь, но твердо. Ей нужно только довериться… — Не важно… — у Эммы в голосе зазвенела уйма неуверенности, но она должна была сказать «нет», потому что с первого раза такие секреты не открывают. Даже самой родной сестре. Эмма поднялась с дивана в спешке, будто пыталась убежать от откровений, но Бэтти ее остановила. — Нет, Эм, это важно, — тихо проговорила она, глядя ей в глаза, — ты можешь мне рассказать… Эмма подняла на Бэтти взгляд и отчаянно, без слов спросила, почти закричала чем-то внутри себя: я могу тебе доверять? Могу? После всего? Я готова, но ты не предашь? Бэтти ответила — можешь. Время в комнате замерло. У Эммы скопились и высохли в глазах слезы, но она все смотрела и смотрела: это же Бэтти, ее сестра. Эмма чувствовала, что хочет ей рассказать. Хочет поделиться тоской и болью, что носит с собой несколько лет: конечно, ей сложно справляться со всем самой. Эмма подавилась воздухом. — Девочки, еда готова! — голос отца с кухни порвал «тот самый момент» на части, Эмма опять деланно улыбнулась. С легкой грустью из-за невозможности все сказать, но было уже поздно. — Идем, пап! — ответила она громко, ловко спрятав тоску за другими эмоциями. — Мы можем… посидеть как-нибудь в кафе. В голосе Эммы шуршало столько деланного безразличия, что Бэтти стало смешно: Эмме было боязно спрашивать из-за возможного отказа. Из-за всего, что между ними произошло. Она пыталась строить из себя Эмму Купер, улыбаясь непринужденно и складывая руки на груди, но в растянутой толстовке и слабой надежде в глазах Бэтти видела свою сестру. — Конечно, Эм. Я с радостью. Может, не все потеряно. Лишь через несколько дней Эмма узнает, что потеряно все.