Ванильная смерть

Мраморная плита сумерек опускалась на город, Джагхед курил под той же елью, что и неделю назад. Последние сутки он думал только об Эмме. О том, понравилась бы ей музыка, которую он услышал в кофейне, и если нет, каким эдаким словом она обозначила бы свое «фу». Какой кофе она любит? Чем занимается теперь, после окончания школы? Джонс знал это обо всех друзьях, но осознал, что на счет Эммы такими вопросами не задавался. О ней его всегда интересовало другое: как она отнеслась к смерти парня, какие тайны хранит на счет сестры, на кого имеет рычаги давления. Джагхед не знал, плохо это или хорошо. Но перестать думать не мог. В книжном, чтобы порадовать себя тратой денег на очередной экземпляр, который не будет времени читать, он впервые зашел в раздел фэнтези и романтики: ноги сами туда понесли. Джагхед не успел осознать, как оказался напротив полки с серией Сумерек. И не знал, как жить дальше, когда понял очевидную вещь, глядя на книги, которую должен был, — обязан, идиот! — понять давно. Джагхед даже не сопротивлялся этим мыслям: сдался им, плыл по течению и готовился к новой слежке. Прощал себя за то, что зациклился. Любой бы зациклился после того, как держал рыдающую Купер в объятиях. Он не смог уйти. Тем вечером, на школьном дворе, в морозе и остывающем шуме ярмарки Джонс не смог просто смотреть, как захлебывается слезами Эмма. Докурил, встал со скамьи, сел рядом с Купер и обнял. Ничего не говорил: момент не требовал слов. Эмма, возможно, плакала от усталости — вовсе не из-за предательства сестры. Джагхед, возможно, успокаивал в ней Джеллибин, которая никогда не давала повода рядом с собой быть сильным. Каждый дышал о своем. Джагхед обнимал Эмму за талию, рука его гладила ее белые волосы, а Купер цеплялась за его куртку как утопающая. Реальность в этот раз не рушилась. Создавалась заново. Эмма Купер: стервозная, холодная и беспощадная, идущая по головам, тогда сползала вниз, в бездну, если бы не его руки. Отчаяние рвалось из нее слезами и обидой. Эмме было плохо и в тот момент, перед ним, у нее не было сил это скрывать. Эмме было больно, страшно, одиноко и обидно, поэтому она театрально сломала на школьном дворе ноготь. Потому что никто, кроме Джонса, знать, что Эмме Купер может быть действительно плохо: черно и до скрежета зубов больно, — не должен был. Она долго над этим работала: над тем, чтобы быть для всех платиновой принцессой, сукой, первой на очереди в клуб и на обочину жизни. Всего лишь разодетым разбитым сердцем, переплавляющим слезы в бриллианты на короне. Но ему она позволила быть рядом. Эмма позволила Джагу утешить ее, смять в объятиях и увидеть, что вопреки кропотливо созданному образу, ей может быть больно. Эмма плакала навзрыд и кусала губы, чтобы не завыть в голос, пока Джагхед гадал, сколько уже раз за плачем по сломанному ногтю скрывалась настоящая трагедия ее души. Эмма была вооружена: горькие слезы не могли смазать водостойкую тушь, но не-друзья ушли и обороняться было не от кого — боль плескалась внутри. Статус Джонса не был установлен: некто между грязными секретами и откровением, не доступным никому. Джагхед обнимал Эмму и понимал, что впервые не испытывал раздражения. Тем ударом лбом по носу Купер, кажется, устроила в нейронах Джонса катарсис и тот сбился с настроек. Иначе он объяснить это не мог. Спустя полчаса двор опустел. Эмма пришла в себя, Джагхед разжал теплые объятия. Какое-то время они сидели плечом к плечу молча, ожидая неизвестно чего. Джонс краем глаз разглядывал Эмму. Острый подбородок она скучающе подпирала кулаком, хмурила брови и сдувала со лба вечно выбивающуюся из прически белую прядь. Джагхед, казалось, впервые увидел Эмму, которая не обращала ни на кого внимания, не играла на публику и слишком устала, чтобы злиться. Это… ошеломляло. Ее спокойный взгляд серых глаз, черные от туши, мокрые ресницы и морщинки на нахмуренном носике, казались странными, ведь не играли ей на руку. Эмма не вышла из образа, но и не осталась в нем. Осталась где-то между. Джагхед снова закурил и подумал, что если бы все-таки решился писать с нее персонажа, на одно описание противоречий во внешности у него бы ушло не меньше сорока страниц. Подсознание чертыхнулось, но от падения за черту не уберегло. Есть силы, с которыми нельзя заигрывать. Нельзя пригубить из зараженного чумой бокала и не заразиться самому. После объятий, которые сутки назад он и представить не мог, Джагхед смирился: он был болен. — В тот вечер в машине, — тишину наполнить звуками оказалось куда проще, чем он предполагал последние десять минут. Эмма перевела на Джага влажный взгляд, — я перегнул палку. Признаю. Сказать это было легко. Сложно было ожидать ее реакции. Непредсказуемой. Как всегда. — Перегнул? — Эмма весело хмыкнула, выгнула бровь с интересом, всем корпусом повернулась к Джагхеду. — Ты ее сломал нахрен, — цокнула она с карикатурным осуждением. Джонс пустил смешок. — А ты обрубком этой самой палки меня избила, — напомнил он. Эмма пожала плечами. Но особенно, дружелюбно. — Туше. Джагхед смотрел в серые глаза и не мог представить, что все, за что он Эмму ненавидел, до сих пор было в ней. Потому что на школьном дворе, в морозе сумерек, после катарсиса, Эмма казалась той, с кем можно было поговорить. В ее глазах определенно было нечто, во что можно было влюбиться. — Раз уж мы квиты, — развеял Джагхед марево странных, выбирающихся из теней осени эмоций, — обсудим… наше дело? — Ирония была чудаковатой, но теперь до странного уместной. Эмма с улыбкой закатила глаза, но кивнула. — Я у того гостевого дома остался дольше, ты ведь решила меня не подвозить, — укор был отдан и принят с улыбкой. — Поэтому увидел, с кем из номера вышел Кенни Джи. Угадай. — Джаг расхохотался, когда Эмма толкнула его в плечо, без слов говоря, что пошел бы он с отгадками в таком деле. — Ладно-ладно, — поднял он руки в защитном жесте, продолжил. — К Кенни приезжал папочка-Блоссом. — Ну нихрена себе… — Вот-вот, — закивал Джаг, лопаясь удовольствием от того, что наконец смог это хоть с кем-то обсудить! Несмотря на то, что обсудить мог это только с Эммой. — Они уехали. Но знаешь, что? Я позвонил с разных номеров, интересовался под разными предлогами номером Кенни. С этой пятницы он снят на три дня. Им же, — Джагхед поиграл бровями, довольный трепетом на лице Купер от новой информации, удивлением и азартом. Эмма пораженно смотрела на Джага несколько секунд, а затем хлопнула в ладоши. — Я горжусь тобой, Джагхед Джонс Третий, — торжественно кивнула Эмма, прислонив руку к сердцу. Джаг с удивлением отметил, что впервые его не раздражало собственное имя из ее уст. — Значит, в пятницу повторим наш опыт слежки, — подмигнула она ему и поднялась со скамьи. — Возьми побольше еды и библию — будем молиться, что не выведем друг друга из себя и оба останемся живы. Джонс проводил Эмму удивленным взглядом. Вроде на такой исход и рассчитывал, но все равно снова следовал за ней, а не вел. Сам подписался на то, чтобы провести с Эммой в кабине машины неопределенное количество времени. Джонса это раздражало, бесило, выводило из себя… — Черт. … но он абсолютно точно этого ждал. Поэтому два дня спустя курил под той же самой елью, что и в ночь, когда ему разбили нос. Причина синяков под глазами была в пяти метрах: переодевалась в его джипе на пассажирском сидении, — сегодня Джагхед вел, — и смотрела на Джонса через зеркало заднего вида. Джаг улыбнулся в предвкушении. Но библию на всякий случай все равно взял.