Ванильная смерть

Ответом послужила тишина. Эмма задержала дыхание, жадно вслушалась в глухую ночь, но кроме шума крови в ушах ничего не было слышно. Тогда она осмелела, раздраженной кошкой зашипела на парня. — Преждевременную деменцию словил, Джонс? — Эмма нервно огляделась по сторонам, толкнула Джага ладонями в грудь. — Это тебе не бывших одноклассников в список убийц заносить, за дверью серьезный человек находится — если тебе жить надоело, то мне, как ни странно, еще нет! — Зло выплюнула она ему в лицо, сминая пальцами ворот толстовки. Вскинула на Джонса озлобленный взгляд, сделала шаг вперед, всем весом толкнула его в плечи еще раз, будто хотела его спиной продавить стену. Смотрела с вызовом, с волной эмоций, на которую способна была только женщина. Но Джагхеда не смыло. Он не поддался. Ответная злость была слишком сильна: она его выбесила. Задела, сама того не зная, главный триггер. Мировому терпению Джагхеда пришел конец. Он устал, вымотался, душе нужно было месиво и хруст костей — сейчас он знал, как его получить. Ничего так не добавляет храбрости, как честное осознание того, что ты задолбался. — Серьезный человек, даже решала — не маньяк, Купер, — холодным осуждением остудил ее пыл Джонс, — палить в первого встречного не будет. Он сделал перевешивающий шаг. Развернулся, оттеснил Эмму к стене, одним взглядом показывая, что отступать не собирается. Джонс возвышался над ней, закрывал спиной от остального, реального мира и улыбался, как сумасшедший. Эмма вздрогнула, когда Джагхед еще раз постучал в номер. Замерла, боясь привлечь ненужное внимание. Страх перед неизвестностью мурашками пробежал по коже, застрял в глотке комом. Эмма стрельнула глазами в своего поехавшего напарника и грязно выругалась себе под нос. Слабая, хромая мысль о том, что она может сбежать в любую секунду, оставив Джонса разбираться со своими заскоками в одиночку, поскользнулась на кромке сознания и растворилась в морозном воздухе. Дверь никто не открыл. Эмма настороженно переглянулась с Джагом, сощурилась. — Это знак, надо валить, — через секунду спохватилась Эмма, вцепилась ногтями в рукав Джагхеда, намереваясь оттащить его от злосчастной двери, но тот быстро высвободился. — Не знал, что ты суеверная, — усмехнулся через плечо он и дернул дверь на себя. Безоговорочная власть над ситуацией пьянила не хуже коньяка, который разливали ребята в зале. А с него Джагу уносило за пару стопок. Но этот момент, — о, эта секунда, нужная на то, чтобы хлипкая дверь прочертила дугу в двадцать сантиметров, — эта секунду стоила всего. Потому что он стоял на баррикадах. Не прятался за углом кухни, пока Джеллибин дралась с отцом; не сидел, потупившись, у маминой кровати; не отупело следовал указаниям Эммы в школе; он действовал. Впервые в жизни ломал паттерн поведения, от стыда за который скручивало живот. Он делал то, из-за чего не будет ночью прокручивать в голове лучше варианты, то, про что с гордостью, а не со смущением скажет «да, было». И наконец она шла следом. Абсурдное, не нужное сейчас удовлетворение норовило стать новой зависимостью. Кажется, впервые в жизни, без оговорок, Джагхед чувствовал себя м у ж ч и н о й. Ради этого за дверью он готов был даже погибнуть. Однако, за ним следовала Эмма, — впервые! — растерянная, испуганная, нуждавшаяся в нем, поэтому Джонс действовал осторожно. Дверь скрипнула и приоткрылась. Эмма подняла на Джага раздраженный, испуганный взгляд. — У тебя беды с башкой, Джонс, пора к психиатру, — отчаянно зашипела на него Эмма, опасливо озираясь по сторонам. В паре метров от них, в глубине номера, была настоящая, не выдуманная и не сказочная угроза — Эмма начала сомневаться в психическом здоровье вынужденного напарника, глядя на его непробиваемое упрямство. Но Джонса было не остановить. — Кто бы говорил, — криво улыбнулся Джагхед, вслушался в тишину за дверью. — Именно потому, что говорю тебе это я, — злым шепотом опалила ухо парня Эмма, заглядывая вместе с ним в черноту дверного проема, — не образцовый член общества — надо прислушаться. Джаг, остановись! Эмма предприняла последнюю попытку остановить парня, схватила его за ладонь. Джагхед обернулся. Время остановилось. Они стояли вплотную друг к другу на пороге черты невозврата. «Джаг» — из ее уст опять прозвучало возмущенно. Капельку беспомощно и раздраженно — нуждаемо. Джонс столкнулся взглядами с Эммой: в очередной раз обратил внимание на то, что без своих гигантских шпилек она ниже его на голову. Признался себе, этот момент того стоил — необъяснимое животное желание быть сильнее, командовать ситуацией, разлилось по венам горячей сталью. Сейчас она не была Эммой Купер — была просто Эммой. У нее не было плана, не было времени натягивать маски одну за другой, не было возможности едко усмехнуться и пройти мимо. Колкие фразочки не в счет — Джонс почувствовал настоящую власть. Знал, что она не уйдет, хотя и могла: Эмма держала его горячую ладонь в своей и зло смотрела в глаза, но Джагхед отступать не собирался. В его темных радужках разгоралось что-то живое: шоколад с корицей, щепотка зеленого огня и соль — взгляд отражал ее упрямство, снобизм и невозмутимость. В этот момент Джонс понял — они не такие уж разные. Просто Эмма чувствовала эту власть куда чаще. А если не получалась — сама создавала нуждаемость. — Обслуживание номеров, — уверенно припечатал он Эмму к месту, произнося слова звучно, чтобы точно было слышно гостю мотеля. Не прерывал зрительного контакта с Эммой — вопреки здравому смыслу доказывал что-то себе и ей, пока в голове царил первобытный бардак. Эмма раздраженно поджала губы, закатила глаза. Бесилась, что стала жертвой такой абсурдной ситуации. Небрежно отбросила от себя руку Джагхеда, выжидающе вперилась в него взглядом, мол, что дальше, умник? Джаг улыбнулся на такую реакцию, но после нахмурился. Еще раз постучал костяшками в приоткрытую дверь номера, сделал осторожный шаг вглубь комнаты — им по прежнему никто не отвечал. Эмма проглотила возмущение и последовала за парнем. Сейчас вел он. — Почему воняет сеном? — Шепотом поинтересовалась она, морщась от ударившего в нос сладковатого запаха свежескошенной травы. В темноте номера стояла гробовая тишина, движущихся силуэтов не было видно. — Может тут есть выход на задний двор? — Недоуменно огляделась Эмма, подошла к стене — нужно было включить, как минимум, чертов свет — в номере точно никого не было. Джонс также настороженно ступал по полу, задумчиво проговорил: — Я читал, что так пахнет свежий… — Эмма щелкнула включателем, озаряя комнату желтоватым светом и поняла слишком поздно: лучше бы этого не делала. Оба застыли в бьющем по позвоночнику шоке: Джагхед оказался прав — так пахли свежие трупы. — Это… — Эмма запнулась, поперхнулась словами, зрачками-точками в ужасе посмотрел на Джонса. Он не ответил: чувствовал, как от паники зашевелились волосы на голове. Перед парой развернулась тошнотворная картина: тело Кенни-Джи безвольным манекеном было усажено на кресло рядом с кроватью. Голова мужчины была откинута назад, руки висели безвольными веревками, ноги изломанно пытались удержать равновесие, чтобы тело не упало с кресла. Рот Кенни-Джи был приоткрыт, словно тот мучался от жажды — на губах и щеках темнели засохшие дорожки крови. Эмма заторможено схватилась за сердце, сглотнула ком тошноты в горле, беззвучно охнула, когда перевела взгляд на второй труп: напротив Кенни-Джи в кресло также насильно, будто манекен, был усажен Муха с перерезанным горлом — это мог бы диагностировать и не эксперт. От вида вскрытой глотки с прожилками, мышцами и засохшей кровью, дрожь пробирала даже кости. Джонс оторопело оглядел развернувшееся перед ними дьявольское полотно импрессионистов, перевел взгляд на Эмму: она со стеклянными глазами сделала два осторожных шага вперед, не отрывая глаз от рук мертвого Мухи, которые, Джаг только заметил, держали что-то окровавленное. — Черт, это его язык, — судорожно выдохнула Эмма, отпрыгнула от трупов к двери. Передернула плечами, будто сбросила со спины пауков. — Что это вообще… какого… — Джонс следил за растерянной Эммой в таком же ужасе и шоке, которые они делили на двоих. Пришел в себя только когда Эмма Купер стала самой собой. — Перед трупами вообще можно материться? — Поинтересовалась она шепотом и сморщилась, не в силах оторвать взгляд от кровавой картины. — Серьезно? — Здоровый сарказм вернулся к Джагу: он со скепсисом оглядел Эмму, складывая руки на груди. — О, простите, Джагхед Джонс Третий, — тут же съерничала Эмма, — я раньше не видела долбаных трупов, не знаю, как себя перед ними вести! — Серьезно?! — Нервно усмехнулся Джагхед, уже с иронией посмотрел на Эмму. Это она нашла тело Джейсона Она раздраженно цокнула, закатила глаза. — Свежих. Не видела раньше свежих, только что, мать их, убитых людей — такое уточнение тебе подойдет? — Процедила она сквозь зубы с пылкостью дикого зверя. — Вполне, — кивнул Джагхед. Они встретились взглядами-шпагами, уповая на иронию, лишь бы ненадолго отвлечься от первобытного страха, сковавшего тело. Юмор странная вещь — помогает не окунаться в горе с головой, защитной реакцией выстраивает вокруг сознания баррикады несерьезности. Они прожигали друг друга взглядами с полминуты, но прятаться вечно было невозможно: Эмма вновь вернула внимание к ужасающему хаосу перед ними и осеклась, замечая одну деталь. — Это… — она вмиг потеряла всю свою злость и собранность — дрожащей рукой указала на Кенни Джи. Сделала на автопилоте шаг вперед, растерянно посмотрела на Джагхеда: хотела, чтобы он опроверг ее догадку. Джонс нахмурился, подозрительно присмотрелся к находке, подошел к трупу ближе. Плечи его сникли. — Это мое потерянное пальто… — Он поморщился, снял с плеч накинутую на плечи трупа ткань, разглядел собственноручный неровный шов от пришитой заново год назад петельки. Посмотрел на Эмму стеклянными глазами. — Точно оно… — Меня сейчас вырвет, — Эмма зажала рот рукой, согнулась от спазма. Джагхед попятился с пальто в руке, оторопело замотал головой. — Если вырвет тебя — меня тоже, — судорожно выдохнул он, — и мы оставим на месте преступления свое днк. Эмма плотно сжала челюсти, согласно кивнула. Уперлась ладонями в согнутые колени, не в силах осознать происходящее, глубоко вздохнула. — Ты понимаешь, что у нас с тобой нет алиби? — Она подняла на Джагхеда опустошенный, с налетом иронии взгляд исподлобья. — Камер в этой дыре точно нет — никто не поверит, что мы просто сидели в машине двое суток, пока в двадцати метрах от нас расчленяли людей. — Что ты… — Джонс мотнул головой, пытаясь воспроизвести в сознании слова Купер и заново их «расслышать». — Нет, надо позвонить в полицию, нам поверят… На последнем слове Джонс осекся, снова посмотрел на ткань пальто в руках. Как такое возможно? — Кому? — Презрительно фыркнула Эмма — хотела превратить растерянность в раздраженность. — Парню с сомнительной репутацией, являвшегося с личным конвоем на допросы, или подозреваемой в деле об убийстве? — Запах скошенной травы заполз в легкие, но Эмма изо всех сил представляла, что стоит на летнем лугу. На лугу с расчлененными трупами. — Тебя оправдали, — слабо отмахнулся Джонс. — Но подозревали, — развела руками Эмма. — Если обвинили в смерти бывшего парня, что им стоит обвинить нас в смерти незнакомцев? — Да что ты знаешь вообще! — Голос Джагхеда сорвался на истеричные нотки, он всплеснул руками и не знал, что делать. Мысли бурным роем копошились в голове, подкидывая не радужные идеи: пальто он потерял, а психопат-убийца подобрал? Это было случайностью или в этом закопан какой-то дьявольский символизм? Это предназначалось кому-то другому или конкретно им двоим? — Надо позвонить Фэнгсу… но никто бы на нас не подумал, мы не могли этого сделать… Дышать от подступающей паники стало тяжелее, Джонс сам не знал, что нес. Он повторил за Эммой: уперся ладонями в колени, пытаясь втянуть носом как можно больше кислорода. — И будут неправы, — покачала головой Эмма отрешенно. — Потому что мы оба знаем, что при достаточной мотивации, Джаг… — она перевела с мертвых тел на парня пронзительный, честный взгляд, — мы сделали бы хуже. Границы реальности разрушались. В который раз. Прилипчивый, колючий взгляд темных туч смотрел на пару неудачников сквозь окна и с каждой минутой все крепче приколачивал их к земле. Жадное возмущение поднялось из желудка вверх по трахее и застряло в горле. Эмма была права. Все его существо сопротивлялось простой истине, но Джонс не мог ни двинуться, ни вздохнуть: смотрел в ее серые, стальные глаза и слышал звон разбитых принципов о прямой, невозможный взгляд Эммы. Джонс понял: она была права. Даже сейчас он чувствовал, как ярость чесалась под кожей. Он знал это жжение — ощущал его каждый день. Охлаждал работой, разговорами с друзьями, встречами с Бэтти… не помогало. Ярость разгоралась в нем все больше. Джагхед злился, потому что Эмма была права: они могли бы хуже. Злее, ужаснее, жестче. Нет ничего хуже чистой сломанной души. Ведь Джонс между разборками с долгами отца, функционированием семейного бизнеса и семьей пытался выдавить из себя хотя бы один симпатичный оборот или метафору на бумаге. Со временем начало казаться, что он пишет не чернилами, а собственной кровью, и тогда Джонс бросил письмо. Возненавидел абсолютно всех за это. Джеллибин, которая вечно твердила идти за талантом, а потом ушла. Отца, который сломался не вовремя, когда взрослые дети еще не встали на ноги твердо. Маму, которая перестала бороться. Себя, за то, что поддался обстоятельствам и позволил прибить себя к земле, встать на колени, покориться судьбе. Он вспоминал плачущую на школьном дворе Эмму в своих объятиях и понимал, что она была права. Они могли бы хуже. Потому что ей тоже было, кого ненавидеть. Потому что Джагхед знал, где похоронен вдохновлявшийся от осеннего листа маленький мальчик, любивший тексты больше всего на свете. Потому что подозревал, что в Эмме жила такая же девочка. Только та задушила ее собственными руками. Ярость кололась, раздражала нёбо, просилась наружу новой порцией желчи, но Джонс ничего не говорил: смотрел в стальные, бесконечно опустошенные радужки Эммы и душил в себе сиюминутное желание посвятить ей целый абзац. Он рушился изнутри, шел на излом, барахтался в собственном бессилии перед схожестью с Эммой Купер. Еле заметной, закопанной так глубоко, что не достанешь под гипнозом, но самого осознания, — крохотного, только появившегося на свет, — того, что эта схожесть в принципе существует, было достаточно, чтобы спустя пару часов навзрыд рыдать в подушку из-за крушения собственного представления о мире. Джонс понимал: она права. Джагхед сделал глубокий вдох, задержал дыхание. За смелостью переступить порог, за наслаждением властью, стояла ответственность. Вот, в чем было дело. Вот почему схема «молчать, дрожать, бояться» была такой выгодной. И лишь умозрительно неправильной. Стоять за углом кухни, молчать в присутствии мамы и повиноваться Эмме несколько месяцев назад было комфортно. Потому что за этим не следовало н и ч е г о. Можно было продолжать жить свою жизнь, лишь изредка окунаясь в такие удобные чувства вины и стыда. За смелостью стояла ответственность. Когда ты принимаешь решения, шлейфом за тобой тянется не только сладкая власть. Джагхед был уверен, Джеллибин этой власти чувствовала предостаточно. Была царицей, мать ее, горы! Только чего это ей стоило? Джонс всегда уважал то, чем Джеллибин занималась. Однако перечислить «бизнес, дети, уборка, семья» — было вовсе не тем же самым, что и осознать, что Джеллибин при этом чувствовала. В какой ужасающий тупик ее ставила обязанность принимать чертово решение, в какую школу пойдут младшие сразу после совещания с бухгалтером, который говорил, что нужно сокращать штаб??? И если второе Джагхед еще мог худо-бедно представить (берешь ящик пива, зовешь Фэнгса, полночи между смехом и слезами выписываешь список на увольнение), то какого ей было решать судьбу детей? Что она при этом чувствовала? Будто падала вниз со скалы? Словно решала философскую задачку с трамвайными путями, что? Стоя посреди бедно обставленного номера с обветшалым интерьером, окутанный запахом сена, разглядывая изуродованные тела, Джонс понял две вещи. Первое: он простил сестру. Только сейчас окончательно. Отпустил в ее собственный путь, разрешил быть счастливой. Второе: он был готов к до ужаса страшному, но единственно верному решению. Взять на себя ответственность за первый смелый шаг. Переступив порог этой комнаты, он действовал из злости и азарта, но теперь пришло время выбирать. Снова поддаться логичным, вполне объективным эмоциям страха и растерянности — позволить Эмме командовать, как тогда, или перестать всех винить в том, что ему не дают быть сильным, выбирать, вставать на первое место. Понял: так не работает. Жизнь — не свободные стулья без музыки. Мелодия звучит всегда, а стулья заняты до твоего прихода. Хочешь решать — решай. Не жди, когда трон уступят. Джагхед выдохнул. — Спокойно. — Он будто даже не удивился своему твердому тону. Принятое решение разлилось по телу мрачной мобилизацией, звон нервов утих. — Ты права, полицию вызывать не будем, — Эмма перевела на Джагхеда удивленный взгляд, но несмело кивнула: бравада ее утихла, настало время шока. — Не мы — нам тут делать нечего. Убираемся отсюда, едем по домам, я звоню Фэнгсу, дальше решим уже вместе. — Сосредоточенно проговорил Джагхед, шагнул к двери, оглядел на последок место побоища. — Что бы здесь ни было — вряд ли стоит оставаться и выяснять. Пойдем. — Он кивнул на выход, но Эмма осталась стоять, будто окаменела. Смотрела перед собой и даже не дышала. Джонс подошел к платиновой принцессе, мягко прикоснулся к ее руке. Эмма вздрогнула, перевела на него стеклянный взгляд. Джагхеду вспомнился лейтмотив спектакля. Эмма, ее ладонь в его руке, звенели сейчас той же плачущей скрипкой: трагедией, сухим горем и слабой надеждой на избавление. Острый стыд уколол в грудь: каким бестактным был его сарказм! Джагхед видел же, как ей тяжело. Видел, и не помог. Не знал точно, как отразилась на ней находка тела бывшего парня, но мог предположить, — идиот! — что случай этот проехался по ней катком. Даже если она этого не показывала. Эта ночь воскресила отвратительные картинки памяти и ударила с новой силой по ней. Хрупкая Эмма трескалась у него на глазах, время храбриться прошло. Она таяла. Снежная королева столкнулась с огнем, кровью расплывающемся на лицах трупов, и за свой холод больше держаться не могла. Джагхед крепко сжал ее прохладную ладонь и повел прочь из мотеля. Эмма еле волочила ноги: ему пришлось поддержать ее за локоть на лестнице. Сердце Джага сжималось, он чувствовал окаменение Купер. Подсознательное желание наконец растерзать Эмму, задавить, добить — рвалось наружу теплым паром изо рта. Джонс широким шагом преодолел парковку, прыгнул за руль молниеносно, но снова осекся, когда Эмма поменяла правила игры. Она осталась стоять у машины в растерянности, смотрела на свои руки и не понимала, что происходит. Заставила Джагхеда снова выйти в мороз, подойти к ней, и пальцами приподнять подбородок. Эмма сфокусировала на нем мутный, взволнованный взгляд и в этот момент Джагхед захотел продать душу дьяволу, лишь бы отыграть все назад. Потому что в этот момент злое желание ее растоптать пропало. Джагхед почувствовал, что должен ее защищать. Джонс захлебнулся в ее невысказанной боли. Эмму нужно было разбудить. В нем самом, помимо мобилизованной уверенности, плескались самые разные чувства: страх, отупляющая тревога, адреналин и тестостерон, просивший разбить несколько окон, чтобы выпустить стресс. Но он должен был держать себя в руках ради нее. И разбудить бережно. Чтобы Эмма не сошла с ума, не замкнулась и не потерялась в лабиринте собственного ужаса. Как он на похоронах, когда без слов попросил ее быть сукой. Она это сделала ради него. Хотя саму внутри от горя перемалывало. Поэтому Джагхед поднял пальцами ее подбородок выше, и со слабой скидкой на то, что сам сейчас не в себе, накрыл ее губы жарким поцелуем. Влажным, жестким, будящим. Без разрешения язык его скользнул между ее сухих, бескровных губ, Эмма шумно выдохнула, глаза ее закрылись, она ответила. Машинально, свирепо, не ища оправданий. Отдала Джагу все свое смятение, боль, была трагедией и травмой, была на морозе в ночи штормом, снежной бурей, стихией, которой не важно ничего. А затем она проснулась. Распахнула глаза, отпрянула, и залепила Джонсу пощечину такой силы, что он, кажется, получил сотрясение мозга. Кожу обожгло огнем, голова дернулась, Джагхед медленно вернулся в исходное положение. Посмотрел в живые, шокированные глаза Эммы, кивнул удовлетворенно. — Хорошо. Садись, — он открыл перед ней дверь. Эмма проводила жест Джонса пораженным взглядом, не понимая, что происходит, но указание выполнила. Инициативу было уже не вернуть к сожалению ее потерянной гордости. Джагхед задержал на Эмме секундный взгляд, на ее бескровных губах и растрепанном пучке белых волос. Пристегнул ремнем безопасности и сел за руль. Газанул с места отчаянно, но визгу шин дал прорваться только на трассе, чтобы не привлекать внимания. Напряжение в кабине джипа могло питать маленький город. Джонс смотрел прямо перед собой, старался ни о чем не думать, но вопреки здравому смыслу отчетливо ощущал рядом фигурку Эммы, над безмолвной мольбой о помощи которой даже поглумиться не мог. Нутро клокотало, в висках стучал пульс, слух не мог уловить ничего, кроме воя собственной крови. У Джагхеда под кожей гремела третья мировая, в желудке после взрывов уже наступила ядерная зима, а сознание все никак не могло сопоставить факты, что обрушились на него за последние полчаса. На коленях лежало его хреново пальто, снятое с трупа, а в полуметре сидела Эмма Купер, которую Джонс не мог ненавидеть. Это ломало изнутри. Эмма махнула рукой, Джагхед понял ее без слов: опасно затормозил на обочине, синхронно с блондинкой вывалился из пикапа на холодный асфальт. Прополз пару метров до травы и будто на раз-два-три вывернул содержимое желудка синхронно с Эммой. Джагхед выблевывал напряжение, страх и отчаяние; Купер избавлялась от непривычной растерянности. Эмма вытерла желудочный сок с губ, вернула себе чувство контроля. Отползла от места позора на метр, облокотилась затылком о грязное колесо машины. Джагхед вторил ее движениям. Они сидели, смотрели перед собой, опустошенно переваривали произошедшее. Совсем как тогда — в день их рождения, и опять на обочине жизни дороги. Напряжение осталось на траве, на смущение или стыд не осталось сил. Эмма повернулась к Джагу. Их взгляды пересеклись: оба лезли пальцами без дезинфекции прямиком в душу. Никто не сопротивлялся — слишком были вымотаны для обороны. Эмма дернула уголком губ в отчаянной усмешке и зашлась беззвучным смехом. Плечи ее мелко затряслись, Джонса пробило на смех следом — в таких ситуациях только и остается, что смеяться. Это и страшно. Беспричинный смех — последняя стадия горя перед безумием. Джагхед потер пальцами переносицу, обессиленно покачал головой. — Что принести на ужин? Она усмехнулась, возводя глаза к небу. — Неси «мерло». Оставаться трезвой после всего… этого не входит в мои планы.