Ванильная смерть

Эмма сидела за столом и пялилась в пустоту. Ее должна была волновать лицемерная улыбка мамы, которая притворялась, будто с дочерями у нее отличные отношения, должен был волновать сорванный ноготь на безымянном пальце, но она не могла пошевелиться и пялилась в пустоту. Логика ломалась о происходящее, разбивалась вдребезги: как убийца проник в номер, если они смотрели на дверь мотеля круглосуточно, а выхода на задний двор не было? Как он оттуда выбрался? Кто был этим психопатом, что там делало пальто Джонса? И что, черт возьми, сделал последний, когда они стояли у машины? Что это было? Ответов у Эммы не было. Обсудить произошедшее она, как всегда, ни с кем не могла. Единственный, кто был в курсе ситуации, еще не явился. Взгляд скользнул по аккуратно сложенным веером салфеткам, салатнице с еле заметной трещинкой у кромки, бокалам, начищенным до блеска в честь прихода гостей, и уперся в Бэтти. Эмма поджала губы. Волчьи силы души пытались заскулить, но она задушила их в зародыше: по взгляду невозможно было понять, на какой она грани — убийства или прощения. Бэтти почувствовала на себе тяжелый взгляд сестры, обернулась: в этот момент мир вокруг трещал связкой хвороста. Так умела смотреть только Эмма: с тотальным разочарованием, отстраненностью и риторическим вопросом на дне стальных радужек: «стоишь ли ты меня»? Или еще хуже: «стою ли я тебя?» Бэтти сглотнула вязкое чувство вины, но нарастающее раздражение не дало той просочиться во взгляд. Пусть ее называют тряпкой, она тоже потерпевшая в этой семье. Жертва. И ей тоже кое-что нужно от сестры: ответы. Потому что, пусть Эмма не знает, Бэтти боролась за нее больше и яростнее, чем можно было ожидать в принципе от человека. Не то, что от блондинки, заканчивающей одиннадцатый класс. В этом году Бэтти оскалила зубы. Но свидетелями стали все, кроме сестры. И ее парня, питавшего к старшей Купер подозрительную ненависть. Поэтому Бэтти вскинула подбородок и ответила в этом поединке без смущения. Однако… Эмма была слишком хорошим манипулятором: Бэтти все равно чувствовала, что должна ей. Будто предала общением с беременной Миланой, будто между ними произошло нечто, за что простить нельзя. Бэтти никак не могла взять в толк — неужели Эмма настолько любила Джейсона? Настолько, что не смогла простить это родной сестре? Да, Милана поступила ужасно, но то, что Бэтти видела в глазах Эммы не было похоже даже на самую сильную обиду — в серых глазах Эммы горела ненависть. Прикоснувшись к Милане, лишь прикоснувшись, Бэтти разделила с ней это чувство: Эмма смотрела на нее теперь также. Младшая Купер моргнула, выдержала тягучий, давящий взгляд сестры, но заметила, что та смотрела будто бы сквозь. Эмма была не здесь, а где-то в неприятном до ужаса месте, переживала то, что молодые девушки переживать не должны. — Эм, ты в порядке? — шепнула Бэтти ей на ухо, заглянула в глаза сестре. Эмма дернулась, вырванная из кошмарных воспоминаний, перевела взгляд на руку Бэтти поверх своей. Посмотрела осмысленно. Бэтти потерялась, съежилась, была сбита с толку мгновенно: Эмма будто решала, как теперь будет на нее смотреть. На самом деле ей было страшно. Эмма умела прятать эмоции за нужным фасадом, но сейчас в ней, как в кривой оживленной нейросетью картинке, смешалось все, абсурдом окрасив образ. Она чувствовала себя беспомощной, растерянной и жутко злилась на Бэтти за то, что не могла разом выключить обиду, и, что хуже всего — вину. «Не зарекайся» — самая правдоподобная присказка детства, потому что Эмма попалась в ту же ловушку, за которую презирала сестру. Хотела перед ней извиниться за случайный поцелуй, который вроде и не считался, ведь произошел в двадцати метрах от изуродованных трупов, — казалось, что все, произошедшее в таком интерьере, не считается, так как слишком нереально, — но оправдание звучало слишком жалко. Эмма винила себя за то, что повторила собственную ошибку, но не сама, а попалась на удочку ситуации, и при этом не могла осознать, что конкретно произошло. Путанные мысли бесили, выводили из себя, но больше всего Эмма ненавидела то, что должна была переваривать это в одиночку. Эмма смотрела на Бэтти и не сбрасывала ее руку со своей: решала, дать то ли себе, то ли ей, шанс, вопреки обоюдному предательству. Случайному, ненамеренному, но в обоих случаях все равно произошедшему. В конце концов, они вместе играли в пиратов. Эмма падала все дальше в пропасть, цеплялась за тихое «Эм, ты в порядке» и не знала, поступает ли правильно. Казалось это — последний раз. Если Бэтти сделает что-то еще, что отломит кусочек души Эммы, больше там ничего не останется — только зияющая дыра с дискотечным шаром. Отражение внешних грехов без авторской начинки. Отчаянную борьбу за сестринское доверие прервала хлопнувшая дверь — на пороге появился Джонс, что-то любезно щебечущий подоспевшей маме Купер, Эмма одернула руку. Сидела несколько секунд в отупении, пытаясь прийти в себя и все же дать ответ на вопрос «стоит ли сестра риска». Бэтти это чувствовала и боялась вздохнуть. — Долгожданная и приятная компания в вечер воскресенья, — улыбнулся отец, приглашая Джонса за стол. Джагхед держался уверенно, благодарно кивнул, обменялся с родителями любезностями, поцеловал Бэтти в щеку. Она снова вздрогнула: Эмма хищно смотрела поверх ее головы, на Джонса. Взгляд ее замерз и наполнился сталью. Никакого больше смятения — Эмма отругала себя за страх, сваливаясь на пики другой крайности. — Как видишь, мест нет, — ехидно улыбнулась она Джагу, насильно выводя парня из себя — положила на рядом стоящий стул клатч и сложила руки в замок у подбородка. Джонс спокойно отзеркалил ядовитую улыбку Эммы, не успев осознать, как снова ввязался в эту порочную игру с еще большим азартом, чем раньше. Наверное, потому, что Эмма перепрыгнула неожиданно к началу их общения — колкостям, яду и усмешкам. Наверное, потому, что теперь каждый подобный жест наполнен был куда большим смыслом. Потому что он не понимал, почему она снова заняла позицию «сверху». Потому что краем сознания осознавал, что у поцелуя были причины помимо «разбудить платиновую принцессу от шока». Сложные эмоции снова запутали сознание, раздражение скалилось от того, что эмоции эти они снова делили на двоих. Не выдержали ужин без обоюдных нападений, не обсудили, что будут делать, страшный случай не сделал их напарниками против всего мира, а заставил подранными кошками обозлиться друг против друга. И как это исправить, ни Эмма, ни Джонс, не знали. Поэтому делали то, что получалось у них лучше всего: ныряли в знакомую ненависть. — Вопиющая бестактность. Наверное, справиться с этим они не могли, потому что он утешал ее, когда она плакала, а она — потому что теперь знала, что Джонс писал от души. — Сама в ахере. Наверное, потому что они могли бы хуже. Да начнется пир!

***

— Чего смотришь? — Эмма неприязненно дернула губой, когда родители отошли за чаем. Ужин проходил двойственно. Великолепно — для тех, кто не присматривался. Отвратно — для тех, кто смотрел в упор. Джонс проделывал взглядом в ней дыру, забирался под кожу, заставлял сердце чесаться. — Знаешь, Эмма, я не то, чтобы желаю тебе зла, — он откинулся на спинку стула, вальяжно махнул рукой, — но если на тебя упадет рояль, я с удовольствием на нем сыграю. — Запиши это. — Плюнула ядом Эмма. — А потом вычеркни все остальное из своей книги. Не прогадаешь. Победная улыбка растянула покрытые блеском губы. Хренова подражательница Перис Хилтон. — Сказала «эксперт» в литературе, не вылезающая из тик-тока. — Джагхед закатил глаза. Не так профессионально, как его собеседница, но не как новичок. В общении с Эммой он все чаще видел свой мозг. — Это ты так обозвал меня тупой? — Констатировал факт. Эмма улыбнулась. Поставила локти на стол, наклонила голову вбок, заинтересованно взглянула на парня. Бесцветные глаза заблестели злорадством, она покосилась на сестру, не слышавшую их разговор, но подозрительно косившуюся на парочку с кухни. — Отвратительно, наверное осознавать, что такую гамму негативных эмоций в тебе вызывает блондинистая пустышка. Да, Джонс? — Она вдыхала в слова хрипотцу и говорила как горгона искусительница. Знала, что победит. — Я-то свою ненависть на абы кого не трачу. Почему тебе не все равно? Почему из раза в раз ты смотришь на меня с этой искрой во взгляде? Джонс проглотил волнение. Эмма вызывала у него изжогу. — Я просто не понимаю как… — И тебя это заводит. То, что ты не можешь меня понять. Джагхед хотел ответить, но слова испарились на кончике языка. Сегодня победа и правда была за ней. Он мысленно избил себя до полусмерти еще до подачи десерта. Какой же наивный дурак. Все время поступает неправильно. Когда считает Эмму сукой — она ведет себя так, что выставляет Джагхеда нелогичным чудовищем. А когда хоть на секунду допускает мысль о том, что она не конченая стерва, Эмма с издевательским наслаждением доказывает обратное. Джонс снова остался в проигрыше. Джагхед вертел в пальцах десертную серебряную ложечку, кидая на Эмму взгляд исподлобья: может, у нее биполярка? Пограничное расстройство личности? Он хмыкнул себе под нос — это бы многое объяснило. Несколько часов назад они вели саркастичный, но здравый, взрослый диалог на протяжении почти двух суток, но стоило чему-то в извращенном мозгу Эммы щелкнуть перед ужином, как она снова отрастила крылья горгульи, превращаясь в терроризирующую окружающих мегеру с ядом на языке и ледниками во взгляде. Эмма заметила на себе взгляд Джонса, вопросительно выгнула бровь. Так, как он не умел. Прищурилась, поудобнее перехватила нож в правой руке. Какая хорошая девочка, не пренебрегает этикетом. Джагхед нарочито широко растянул губы в фальшивой улыбке. Эмма закатила глаза. Раунд закончился. Джагхед бесился. Это происходило само собой, на инстинктивном уровне. Бывает такое: встречаешь человека и на невербальной волне ваша химия соединяется, вас тянет друг к другу, разгорается страсть. Джонс был уверен, что раз бывает такое, случается и наоборот. И это как раз — их с Эммой случай. Они сидели в метре друг от друга, но казалось, вплотную: ее раздражение шершавым языком облизывало его злость где-то в астральном пространстве трапезной. Десерт пробовать не стоило — опилки сарказма, опавшие пеплом от схватки характеров, будут горчить. Джонс злился в первую очередь на себя: сколько еще раз Купер должна ошпарить его ненавистным взглядом, чтобы он наконец понял — на Эмму полагаться нельзя. Нельзя в нее верить, верить в ее человечность. После ее хлестких слов хотелось снова стать категоричным, но Джагхед держался. Держался изо всех сил, потому что знал: общая картина еще ему недоступна. Он не видел того рычага, который переключал Эмму со здравого смысла на сучьи гонки: не может быть все так однозначно. Он помнил ее в их общие сутки… Их диалог, ее интерес к истории холодной войны, философии и публицистике. Это ему не приснилось. До такого абсурда мозг Джонса не смог бы додуматься самостоятельно — Эмма Купер и интересная беседа — оксюморон. Джагхед залпом выпил стакан с водой. Не просто интересная. Будоражущая, интригующая, непредсказуемая. Диалог, из которого не вынырнуть, не вздохнуть, но скончаться под толщей аргументов, метафор, звонкого голоса и острот — самая сладкая смерть из возможных. Джагхед вздохнул, украдкой посмотрел на Эмму, чтобы не нарываться. Это и бесило. То, что недавно в салоне джипа за пару суток они прошли от угроз и разбитого носа до плодотворного сотрудничества, болтовни ни о чем, до понимания, а теперь она снова выпустила шипы и вела себя так, будто он сам виноват, что счел ее нормальным человеком. Как все-таки обманчива внешность: Джонс мазнул взглядом по неприкрытым молочным плечам Эммы, гадая, как под ангельской внешностью мог пустить корни сам Сатана. Кожа у нее была гладкая, бархатная, будто посыпана сияющей пудрой. Губы были расслаблены, пока Эмма смотрела сквозь пространство и не думала ни о чем. Она перебирала тонкими пальцами локон, прикусила кончики зубами. Подпирала кулачком щеку, ногтями водила по кромке бокала, а Джонсу казалось — по его облитому кровью сердцу. Скомканный ужин прошел будто мимо него. Подумать только, первое в жизни знакомство с родителями девушки! А ему было плевать. Джагхед не тушевался, изящно отвечал на вопросы о планах на будущее, рассказывал про учебу, даже шутил, но внутри не смеялся: окаменел, как Эмма при виде трупов, покрылся пеплом ее белых волос и не мог начать волноваться. Казалось, должен был, но не мог. Ему было все равно. На ужин, родителей, планы, даже, — мысленно Джонс избил себя за это, — на Бэтти. После десерта, вкуса которого Джагхед не ощутил, Бэтти попросила его прогуляться. Им нужно было поговорить: иронично, что знакомство с родителями проходило без паузы после грандиозной ссоры, отношения после которой они так и не выяснили. Джонс попрощался с родителями, ждал у двери Бэтти и перехватил за руку куда-то спешащую Эмму. — Какого хрена? — возмутилась она, будто им было нечего обсуждать. — Рад, что ты спросила, — фальшиво оскалился Джагхед. — Мы не замнем это как в прошлый раз, Эмма, — сильнее сжал он ее локоть. — Мы поговорим. Купер поджала губы, недовольно вырвала руку из хватки и посмотрела на него так, будто последних двух суток не существовало, она мастерски выбросила их из памяти. — О чем? Мимо прошел отец, выражение лица Эммы стало отсутствующим. Джагхед сухо кивнул главе семейства, подождал, пока лишние уши исчезнут из их интриганского радиуса. Пауза дала передышку. Джагхед устало упал вглубь себя и вдруг, заглянув себе в душу, поумнел. Поднял на Эмму просиявший взгляд, будто все понял. — О том, что произошло, — Джагхед всего лишь произнес слова, даже тише, чем мог бы, но Эмма все равно попятилась, будто не могла выдержать рядом человека, наполненного осознанием, она чувствовала — на счет нее самой. Эта искра в глазах Джага: чистая, упрямая, многообещающая — пугала до черта. — Я не дам тебе закрыться, — Джонс шагнул к ней навстречу и Эмма застыла, смотря парню в глаза. — Нас обоих этим вечером перемололо, но тебя больше — по старым ранам проехалось. Давай начистоту. Смелость отчаянная, первобытная, заставляющая неожиданно в коридоре прихожей обнажить каждое из своих чувств, захватила Джонса полностью. — Я в кошмарном шоке, мне страшно, и я не знаю, что происходит, но меня не покидает нелогичное чувство, что рассказывать близким об этом не стоит. Происходит чертовщина, как-то связанная со смертью Джейсона. — Джагхед взял Эмму за обе ладони, сжал их, будто боялся её из себя пролить хоть на каплю. — Обсудить я это могу только с тобой. Знаю, что ты меня поймешь. — Эмма не нашлась, что ответить даже в паузах: удивленно приоткрыла рот и ловила каждое его слово. Джагхед продолжал. — Извини, но все, что мы рассказали друг другу под теми елями — не отменить. Сегодняшний ужин — моя слабина. — Джагхед говорил с жаром, с готовностью потерпеть поражение, но говорил. — Только моя. Ты, когда мне было нужно, была сильной за нас обоих, даже не один раз. У Эммы увлажнились глаза от смыслов, попадающих в цель. К такому откровению нельзя быть готовым. Когда кто-то облекает в слова самое далеко спрятанное, похороненное, пылкое, становится по-настоящему страшно. — Пришла моя очередь. — Кивнул Джагхед и сделал еще один шаг навстречу, почти касаясь грудью Эммы. Она, кажется, слышала его стучащее неровно, лихорадочно сердце. — Поэтому я не хочу возвращаться к тому, как было раньше, ведь теперь знаю, что по каким бы причинам не был создан, но все это — образ. Они только коснулись этого понимания тогда, на окраине вселенной, в лесу. Сейчас Джагхед закреплял его, чтобы нельзя было отмахнуться. Заставлял Эмму остаться здесь, вне своей скорлупы. Не такой, как часто встречается, из отчужденности: ее раковина состояла из шипов. Сейчас Джагхед бросался на них грудью, с трудом, с комом в горле продирался сквозь ожесточенный взгляд Эммы, с которого спадала пелена холода. — Образ помогал тебе выживать. Позволь часть этой опоры взять на себя. — В голосе Джонса прорезались молящие нотки. — Я справлюсь, только не уходи… туда куда-то, обратно. Эмма его понимала. От этого слезы закипали на ресницах: никому она раньше не позволяла пробраться внутрь, никто не осмеливался, никто не хотел… а Джагхед в своей странной, дурацкой манере не отпускал ее уже больше года. Окольными путями, через ненависть, буйство, раздражение, но продолжал идти. Стирал ноги в кровь, изнашивал душу под ее привычным натиском, боролся с собой и наконец добрался до соло ее спрятанной скрипки. — Если Эмма Купер — была твоей опорой, то Эмма теперь — моя. — Признание ударило в грудь, оба вздрогнули. Джагхед — от того, что решился обнажиться перед ней, не думая. Эмма — от того, как страшно было на это надеяться. — Не лишай нас обоих этого, я не переживу. Пожалуйста. — Джагхед поднял ее ладони к своей груди и смотрел-смотрел-смотрел в серые радужки, не отступал. Переломный момент был здесь, в прихожей. Не в катарсисе на школьном дворе, когда близкие предали их обоих, не рядом с растерзанными телами, а здесь, в тишине коридора, где опасность представляли только обнаженные переживания. — Знаю, что тебе страшно, — добил Джагхед и вымученная слеза скатилась с щеки Эммы, — но я обещаю, — он вытер соленую каплю большим пальцем с ее кожи, — я не буду использовать твою обнаженность этим вечером во вред. Обещаю, ладно? — Он наклонился, заглянул ей в глаза. — Обещаю, Эмма. — Голос Джагхеда дрогнул. Ответственность, он понимал, за эти слова, на него ляжет колоссальная. Ответственность за сохранность чужого искалеченного сердца. — Клянусь. — Эмма моргнула. — Я поговорю сегодня с Бэтти. А потом мы поговорим с тобой. Идет? Эмма выдохнула судорожно, будто перед истерикой, поджала губы, отступила, отняла у Джага собственные руки. Макияж еще не обновила, но голливудские белые волны уже стекали с плеч. Он застал ее между: злостью и страхом, новым образом и домашней одеждой. Умел, сучонок, подловить. — Я… — она запнулась, будто все слова в мире, даже простые, стали неподъемными. Непривычно было перед кем-то стоять, он верно выразился, обнаженной в своих переживаниях. Но говорить надо было. — Я иду на вечеринку новогоднюю… — В начале декабря? Черт, это вообще не имело значения. Но Джонс, как новорожденный, шел теперь на ощупь. Эмме стало легче от того, что не одна она не знала, что делает и говорит. — Типа того. — Помялась она. Выдохнула. Решила рискнуть. От чего-то его взгляд говорил, что оно того будет стоить. Эмма пообещала себе, что надеется на подобное в последний раз. — Начало в двенадцать, буду там часа два. Встреть меня после. Чарующая магия момента растворилась, но послевкусие откровений осталось. Джонс улыбнулся. Искренне. — Хорошо. Спасибо. — Благодарность вовсе не за разрешение поговорить, но за то, что она по его просьбе не спряталась за привычную броню, была более чем уместна. Эмма неловко кивнула, нетвердо зашагала в сторону комнаты. В конце коридора обернулась. Разрешила себе на секунду слабину. — Обещаешь? Слабая, подбитая надежда где-то в астральном плане прыгнула к нему улыбчивым котенком, которого в прежние разы столько раз отбрасывали ногами к стене. Но прыгнула. Джагхед это почувствовал. Улыбнулся. Сейчас власть не пьянила, Джонс ее не чувствовал вообще. Лишь уязвимость такую же, с которой Эмма бросала в нему руки нечто бесконечно дорогое ее сердцу. Джагхед это поймал. — Обещаю.