Ванильная смерть

Freya — Power-Haus, Christian Reindl, Lucie Paradis Площадь искусств встретила Джонса предновогодним убранством и тишиной. Изящные гирлянды волшебной пыльцой были разбросаны по деревьям, — в детстве Джагхед думал, их украшают минипуты из мультика Люка Бессона, — памятнику какому-то генерала в спину светили прожекторы Музея. Джонс дошел до филармонии, поднял голову: из окон второго этажа лился теплый свет и приглушенная музыка. Рождественский вечер, или чем бы это ни было, был в самом разгаре. Он обернулся на музей, задумался. Усталость и тихая морозная ночь настраивали на философский лад. Джагхед иногда ловил себя на удивительных осознаниях, гуляя по городу: неужели и правда по этим самым улицам, там же, где шел сейчас он, гуляли их предки? Приятная дереализация захватывала. Такие же проблески с ним случались в загородном доме: поверить было сложно, что бревенчатые стены помнили его первые шаги. Что он пятилетний и он двадцатилетний смотрели в одно и то же окно. Странно было осознавать, что мозаика времени меняется, но есть вещи, которые с высоты веков смотрят неизменно, запоминают лица, события, и отпускают их дальше течь в череде дней. Белые колонны дворца помнили многое. Своего архитектора — талантливого, эксцентричного, уволенного в конце жизни со службы за то, что в главном театре он считал моветоном делать обивку кресел, как везде, красную — предлагал синюю и спорил с самим губернатором. Колонны, рамы помнили, как архитектор создавал самолично не только экстерьер, но и интерьер каждой отдельной комнаты. Джагхед до сих поражался факту, что дворец не строился изначально как музей, а лишь как жилой дом для дочери сенатора. Поразительно. Он последний раз скользнул взглядом по подсветке крыши и потянул на себя тяжелую дверь с резной ручкой. Порадовался своему не по возрасту снобскому стилю в одежде и странно, но удачно складывающимся обстоятельствам: на ужин с родителями он надел брюки с белой рубашкой, а кашемировое пальто на плечах добавило солидности — лакей, — что за имперские замашки? Просто служащий. Ладно, мысленно произнести «лакей» было приятно, — без вопросов пропустил Джонса на второй этаж, даже не спросив приглашения. После часа ночи никого подобные мелочи уже не волновали. Дореволюционная квартира с круговой планировкой, сама напоминающая дворец, встретила Джага душистым запахом цветов и вовсе не новогодним интерьером. На стенах были развешаны стеклянные боксы с украшениями, презентации которых был посвящен, судя по всему, вечер. Сливки местного общества были одеты под стать: дорого и странно. Джонс всегда представлял такие вечера квинтэссенцией вкуса, но на поверку здесь главенствовала мода. Мимо прошла женщина средних лет в черном платье-ночнушке с пером в высокой прическе. На шее у нее красовалось колье из представленной коллекции: нечто из кубиков и бесформенных ярких бусин, что мог смастерить даже ребенок. Следом за ней с бокалами в руках, звучащие ненатуральным смехом, прошли две женщины, вроде близняшки, обе в платьях из золотых пайеток с кроем двадцатых и авторских, — тоже из кривых бусин, будто вынутых из детских браслетов, — ободками на головах. За ними шел пожилой мужчина в черном, отглаженном, дорогом смокинге с дизайнерским галстуком из разноцветных конфет. Джагу до смерти захотелось узнать, настоящие ли это сладости, но он сдержался и с трудом оторвал взгляд от необычных нарядов, оглядел залу. Длинный коридор, как во дворцах, — Джонс никогда не понимал прикола такой планировки, — с меньшими потолками и площадью, но все же впечатляющий, за стенами шел ответвлениями из четырех комнат подряд и выходил широкими окнам на площадь искусств. По нему неспешно, будто пьяно, под кайфом, дефилировали безбожно костлявые девушки в черных шелковых ночнушках и взмахивали в странных танцевальных движениях руками, демонстрируя давно занятым своими делами зрителям браслеты, кольца, серьги и кулоны из дурацких детских бусин. Гости распределились по небольшим компаниям, вели приятные разговоры и с любопытством поглядывали на ударную установку и черный кабинетный рояль с двумя репетициями в основной гостиной. Как мухи, присутствующие, казалось, не были обременены ни одной проблемой: тягуче наслаждались коктейлями, которые делал почти развалившийся на части сухой старичок в цилиндре в дальнем углу не за барной стойкой даже — за столиком. Промелькнула крамольная мысль, что Шерил Блосом знала больше толка в организации подобных вечеров. В их апартаментах была настоящая стойка. Джагхед подумал, что если это — верх интеллигенции, он, если повезет вернуться к писательству, лучше запрется с бутылкой кальвадоса у себя дома и возьмет пример с затворничества Зюскинда. Усталым взглядом наблюдая за неспешными манекенщицами, Джонс и представить не мог, что через тридцать лет будет на обложках «джей-кью», «эсквайер» и задумка о затворничестве канет в небытие, но сейчас он искал определенного человека. Эмма нашлась быстро. Ее нельзя было не заметить. Не услышать. До Джонса донесся эхом громкий, заливистый, знакомый, родной смех и ноги против воли зашагали в нужном, необходимом направлении. Одна зала, вторая, и наконец залитое душным запахом воска от свечей и светом желтых ламп помещение с позолоченной лепниной. На стенах — все те же рамки с отвратными украшениями, в углу изящный стеклянный столик, вмещающей на круглой столешнице с замороженными внутри сухоцветами лишь вазу с цветами; пыльно-розовые портьеры с прозрачным тюлем на окнах, три небольших компании, разглядывающих инсталляцию, и четверо людей у мраморного камина. Среди них — Эмма. У Джага перехватило дыхание. Глядя на Купер, облаченную в обтягивающее фигуру белое платье в пол, состоящее сплошь из хаотично переплетенных нитей жемчуга; глядя на ее открытую шею, руки и волны белых волос, ему захотелось натурально плакать. Пресвятая богородица, она здесь красивее всех???? как ей это удается ПочЕмУ?! Почему ОНА? С Эммы сейчас иконы надо писать и разбить рожи всем, кто заглядывается на это уродство под названием украшения — вот где произведение искусства! Стоит сейчас у камина, смеется, запрокинув голову, и прижимает мраморную ладонь к закрытой жемчугом груди. Вы что, все слепые здесь?! 77 К черту Париж, вот после взгляда на кого можно умереть с чистой совестью, и перед долбаным апостолом пЕтРоМ сказать искренне: весь земной опыт я уже испытал, дотянулся до ворот ваших хваленых небес еще будучи там, на бренной, бешеной планете. Она. восхитительна!!!!!! Внутренний вопль Джага не был услышан гостями, он стался стоять в дверном проеме, но глаза его распахнулись и послали такую волну эмоций, обрушившеюся на помещение, что обернулись все. Эмма первая. Они встретились взглядами и внутри Джагхеда что-то рухнуло. Рухнул он сам. В пропасть, ад и к ее ногам. Эмма смотрела долго, невпопад отвечала на вяло продолжавшийся разговор. Так бывает: ее знакомые тоже ощутили э т о, — молнию, гром, которые описывал Марио Пьюзо, — но так как логикой объять ощущение не мог никто, люди лишь странно переглядывались, продолжали земную жизнь, надеясь, что показалось. Потусторонний опыт, доказывающий, что злосчастная астрология, биополе, энергетика и карма существуют, переживали многие, но обсуждают люди такое обычно шепотом. После пятой рюмки наливки и на закрытой кухне в четыре часа утра. После окончания пьянки помнят об этом, теша себя тем, что не одни такие, чувствовавшие потустороннее присутствие в заброшенном доме или видевшие почивших родственников, но вслух не вспоминают. В «приличном обществе» и вовсе презрительно дергают верхней губой, отмахиваются, списывают на случайность в век технологий и скептичного «когда не понимаешь физику, весь мир — магия», но то, что подобное чувствует каждый — не отменить. Вот и в этой комнате разговоры продолжились, но притихли, замедлились, будто говорили люди через силу, пытаясь игнорировать ярчайший салют, шаровую молнию, вспыхнувшую во втором часу ночи в особняке на пятой улице. Взрослые, серьезные люди, у которых, разумеется, несмотря на внешний лоск и непринужденность, были и проблемы, и заботы, часто такого масштаба, что Джонс и представить себе не мог, смотрели на него и не могли понять, почему хочется потрясти головой, отогнать наваждение и вернуться в реальность. Эмма с Джагхедом стояли по разные концы комнаты, но будто вплотную друг к другу. Прижимались кожей, ощущали запах тела, замечали цветные прожилки в радужках глаз и дышали одним воздухом. Нечто, сгустившееся между ними, не искрило — топило окружающих в первобытном, откровенном переживании, на которое будто стыдно было даже смотреть — слишком личное. В невидимой прямой между серыми и зелеными глазами плясали в свете свечей иллюзии прошлого. Театр теней отражал первый диалог, разбитый нос, мимолетные взгляды, секреты и пререкания. Особо чувствительная женщина в красном закрытом платье, с темными волосами, убранными в прическу, лишь с колье, — не из коллекции, красивым, — без серег, — вросшие мочки, ей говорили, в древности считались признаком ведьмы, — отвлеклась от разговора и огляделась. Лав Лайон, мать троих детей, писательница, пришла по приглашению подруги продюсера, и уже начала скучать, но сейчас отчетливо почувствовала нечто. Ей часто снились вещие сны, как сериал продолжавшиеся из ночи в ночь, в фокусах «угадай, что за листом бумаги» она всегда угадывала точно и была чувствительнее остальных присутствующих. Это часто сопровождалось головной болью и желанием не видеть людей около месяца после многолюдных мероприятий — бытовая экстросенсорика давала о себе знать. Поэтому она единственная, пока Джагхед с Эммой смотрели друг на друга, не привлекая внимания ничем, кроме чего-то, не списала ощущение жара на коже на кондиционеры, свечи или усталость. Лав Лайон вышла из диалога со знакомыми, осмотрела тени, плясавшие на стенах. Жизненный опыт не дал отмахнуться от неожиданной мысли: показалось, кто-то провел ритуал призыва. В комнату вошло оно. Не через дверь или окно, а из другого измерения. Сам дьявол, демон или святой дух — не было понятно, но то, что двое молодых людей стали этому причиной — она понимала отчетливо. Воздух сгустился, пространство шло на излом, трещинами. Миражи танцевали в бокалах гостей, на их плечах, перьях в прическах, затмевали взгляд. Тени поступью гладкой, шероховатой, исследовали паркет и обнимали веселящихся за плечи. У Лав скрутило живот, когда она поняла: пару кто-то благословил. Сверху или из-под земли — неизвестно, но она кожей ощутила, как в шаровую молнию энергетики между Джонсом и Купер опустилась тяжелая, могущественная ладонь. Затем она моргнула, и все пропало. Тени отражали только столик и вазу с цветами, по паркету никто, кроме гостей, не ходил, а пара, которая, она была уверена, это «присутствие» создала, поспешила друг другу на встречу. Лав Лайон выдохнула, как, кажется, и все в комнате, улыбнулась и продолжила разговор как ни в чем ни бывало. Пообещала себе, что мужу расскажет о случившемся точно — он поймет. Вечер продолжился. Джагхед встретил Эмму по середине зала. Магнит, вмиг заработавший, схлопнулся, когда они приблизились на расстояние шага и оба обомлело как-то выдохнули, проговорили синхронно: — Ты надел снятое с трупа пальто? — Я расстался с Бэтти. Оба осеклись, проглотили смущение и потупили взгляды. — Привет, — осмелился Джагхед и улыбнулся. — Привет, — ответила Эмма, хихикнула и повела его в сторону. Зарделась под упрямым взглядом Джонса: он неприлично пялился на нее в упор, будто загипнотизированный. — Расстался? — Эмма нахмурилась, когда они остановились в углу другого зала, скрытые тенью декоративной пальмы. — Кхм, да, — до Джага только сейчас дошло, на сколько это было неуместно и странно, но сказанного не воротишь. — Вообще, это она рассталась со мной, но это было обоюдным решением, — промямлил он и проморгался, чтобы наконец видеть картинку целиком. — а что ты сказала про пальто? — Будто протрезвев, опомнился Джагхед. — Про пальто? — Эмма тоже будто только сейчас вынырнула из сумеречной зоны. — Ты его постирал? — Со скепсисом оглядела она Джага с ног до головы и пораженно схватилась за щеки. — Боже, ты бы не успел… ты правда надел его после того, как снял с трупа Кенни Джи, оставленного там каким-то психопатом?! — Эмма почти взвизгнула, Джагхед инстинктивно взял ее за руку, то ли чтобы ту заломить и Эмму утихомирить, то ли чтобы обнять и успокоить. Снова пропал в междустрочье мыслей, уставился на ее запястье, загипнотизировался раскачивающимися нитями жемчуга на платье, прятавшими ее фигуру, словно кулисы. — Что? — пробубнил отвлеченно он и через несколько секунд смысл слов Эммы дошел до Джонса окончательно, он ошпаренной кошкой отскочил к стене. — Дерьмо! Господи! — Пальто на плечах в мгновение стало мерзкой жижей, которую он стряхнул с плеч. — Иу! — По-детски скривился Джаг, держа ткань на вытянутой руке, подальше от тела. Беспомощно посмотрел на Эмму, тихо, измотанно засмеялся. — У меня каша в голове, произошедшее и за несколько жизней не переваришь, а тут всего несколько часов. — Вздохнул он. Эмма понимающе кивнула, засмеялась тоже, затем спохватилась. — Ты пришел раньше. — Она воровато огляделась по сторонам, будто боялась, что их застукают. — Я скоро закончу, подождешь меня у входа? Джагхед плюнул на все, сложил пальто на локте, поднял на Эмму смешливый взгляд. — Ты меня выгоняешь? — Он улыбнулся лукаво, Эмма смутилась, покраснела, сердце Джага сбилось с ритма — пора по врачам. — Я… — Она мило стушевалась, отвлеклась на чей-то зов. Закатила глаза, помялась, тронула Джагхеда за предплечье, — скоро вернусь. Джонс кивнул ей в след, проводив хитрым прищуром, от которого Эмма не выдержала и рассмеялась, находя в толпе знакомых. Она явно здесь не прохлаждалась: была чем-то занята, переговаривалась с людьми, некоторых обхаживала, некоторым же давала указания. Джагхед решил сдаться томной усталости: подошел к старикашке-бармену, попросил крепкий коктейль, — даже без алкоголя с подобными выпадениями из реальности на трезвую Джонс решил за руль не садиться, а оставить машину на платной парковке отеля, — и повторил за расслабленным, неспешным шагом гостей, прохаживаясь по залам. Рассматривал кривые украшения, кивал в ответ на приветственные кивки, смотрел снобом поверх голов, выдавая в себе привычки настоящего аристократа. Ненавязчивый джаз полился с места импровизированной сцены с роялем, но гости лишь тонули в нем, не обращая на аккомпанемент большого внимания. Джонс не знал, чем под утро закончится этот вечер, но сил даже думать уже не было. Он вдыхал запах живых цветов, следил за отблеском свечей на стенах и ни о чем не думал. Найденные несколько часов назад тела перестали волновать вовсе. Видимо, так он сломался. — Ты друг Эммы? — неспешную прогулку Джагхеда по особняку прервал мужчина, преградив дорогу. Джонс моргнул, возвращаясь в реальность в который раз за сутки. Худощавый мужчина с уложенными в замысловатые завитки неоново желтыми волосами скрывал черты лица под гримом, стилизованным под восемнадцатый век, выпячивал грудь с жабо вперед и привлекал внимание ярко-синим сюртуком с бриджами. Даже в короткой фразе его считывалась претенциозная манерность, однако несмотря на это, взгляд был приземленным и сам он вопреки кричаще-странному образу располагал к себе. Джонс протянул для рукопожатия руку. — Джагхед. — Аристотель. — Представился потомок павлинов, Джаг улыбнулся против воли. — Не смейся, это настоящее имя. — Добродушно усмехнулся тот, сделав витиеватый жест пальцами в воздухе, которые были увешаны украшениями из представленной коллекции, однако на нем смотрелись органично и вовсе не по-детски. — Мои родители были шутниками. — Улыбнулся Аристотель, со знакомым живым интересом оглядел Джонса в скучных черных брюках и белой рубашке. — А мои из моего сделали пафосный вираж. — Отразил улыбку нового знакомого Джагхед, даже не приосанившись. Странный яркий человек казался реальнее остальных здесь. — Мы с Эммой… — опомнился он и, растерявшись, скривился, — ну, да, друзья, наверное. — Ясно, — довольно кивнул Аристотель. Как его имя сокращали друзья, Ари? Пусть будет так. — Любовники. — Заключил он серьезно. — Что? — Джонс даже попятился. — Нет! — Вышло слишком возмущенно, Джагхед осекся и проговорил увереннее, тише. — Разве что в духовном смысле. — Усмехнулся он криво. — Она знатно делает мне мозги. Простите. — Он потер переносицу, хлебнул белого русского. Глупо было подобным образом изъясняться с незнакомым человеком, возможно, другом Купер. Но Ари лишь улыбнулся. — Не извиняйся, пупсик, — протянул он томно, лукаво. — Наоборот приятно поговорить на человеческом языке. — Аристотель широким жестом обвел залу, взболтнул в своем бокале шампанское, засмотрелся на пузырьки, исподлобья покосился на Джагхеда. — Она, да, может быть сложной, — Джагу захотелось завизжать радостно от того, сколько было понимания в голосе Ари, — но это не отменяет того, что в моих глазах, например, Эмма Купер — практически святая. — Он улыбнулся шире и будто взял Джонса на слабо. Тот повелся. — Святая? — Джаг фыркнул уже расслабленно, усталым сознанием, окутанным алкоголем, не в силах выдерживать рамки приличия. — Скорее грешница в переиздании. — Карикатурно закатил он глаза. Аристотель легко, красиво, почти театрально, но искренне рассмеялся. — А ты вполне в ее вкусе. — Вдруг заметил он. Сложил руки на груди, поиграл перстнями на пальцах в отблесках свеч, оглядел Джагхеда с головы до ног, как манекен. — Мрачный, дерзкий, с мозгами. Джонс в ответ оглядел нового знакомого. Было что-то, напоминающее сон, в людях, открывавших дверь откровенности с ноги, не скупившихся на прелюдии. Была в Аристотеле искорка приятного сумасшествия, как, возможно, была когда-то в его великом тезке. Возраст мужчины под ярким макияжем и одеждой было трудно определить: от тридцати до шестидесяти. Смотрел он оценочно, словно заседатель жюри на показе мод, однако, если иметь стержень и внутреннюю уверенность, такое внимание оказывалось скорее приятным и любопытным, чем отталкивающим. — Провокационно. — Джагхед прищурился, тоже сложил на груди руки, хлебнул из стакана. Наклонил голову вбок, как завещала Эмма Купер, и улыбнулся с ленцой. — Но поверьте, мы с Эммой дальше от этой темы, чем де Сад от нравственности. — Провокационно, — довольно отсалютовал Аристотель. — Но поверь мне, пупсик. — Во вздохе мужчины отразились прожитые им года. — Именно потому, что ты в ее вкусе, на твоей шее никогда не будет ее помады. — Со знанием дела кивнул он. — В этом вся Эмма. Это в ней и восхищает. Джагхед тихо рассмеялся. Знакомые Купер были ей под стать. Аристотель даже не представился по профессии. А Джагхед так бы хотел соврать в ответ, что он писатель. Здесь это было бы к месту. — Не сомневаюсь. — Джаг лишь поддержал игру и произнес привычное. — Каприз с претензией на эстетику. Взгляд Аристотеля изменился. Поглотил Джага. Жгучий интерес заставил Джонса на секунду смутиться. — Каково это, — Ари наклонил голову вбок тоже, но профессионально, как кошка, — испытывать к кому-то настолько сильные чувства? — Взглядом он Джагхеда будто облизал, смакуя давно забытый вкус. — Ох, помню свою первую любовь… Джонс нахмурился. Хотел съязвить, но язык не повернулся. — Мы опять вернулись к прежнему диалогу? — С легкой претензией выгнул он бровь, но Аристотеля, он это уже понял, было не переиграть. Человек-калейдоскоп на его вопрос только рассмеялся грудным смехом, шагнул к Джагхеду и приобнял за плечи. Не так нахально, как делал это Бооссом, а с чувством, каким-то внутренним достоинством и одновременно легкомыслием. — Не важно, как ты это называешь. — Они начали неспешную прогулку по залу, Ари его повел. — Любовь, ненависть — настолько сильное чувство выпадает одно на всю жизнь. — Сладостно, с отстраненной ностальгией протянул мужчина, размахивая рукой с бокалом в ней, словно предметы и смыслы, о которых он говорил, находились тут же, под их ногами, и Джагхеду стоило обратить на это свое царское внимание. — Когда ты смотришь на нее, — Аристотель обернулся к Джагу, лица их встретились в интимном пространстве сплетни, — слушаешь ее очередной язвительный комментарий и все твое существо хочет вырваться из тела лишь бы… — то, что Джонс чувствовал весь год, потерялось в многоточии. — Поверь мне, пупсик, — Ари говорил так добродушно, с какой-то затаенной тоской, что Джагхеду даже фривольное обращение не смущало, он лишь слушал и неспешно шагал, — когда через много лет тебя спросят, кто заставил испытать тебя то, что нельзя описать словами, каждый, не задумываясь, вспомнит лишь одно имя. — Он посмотрел на Джонса прямо, остановился. — И для тебя оно будет звучать — Э м м а. Джагхед остался стоять, проглоченный странным мистическим опытом, когда Аристотель кивнул ему за спину «вот и она» и растворился в редкой толпе. Стукнутый по голове неподъемным количеством еще не переваренных эмоций, он смотрел в след Аристотелю и не мог прийти в себя, пока за руку его не тронула Эмма. — Полчаса и я закончу, — вернула она Джагхеда на землю. — Ты чего? — нахмурилась Купер, заглядывая отупевшему в миг Джагу в глаза. — Чем он занимается? — Джонс указал на мелькающий среди гостей синий сюртук. Эмма проследила за его взглядом. — Вот тот, с желтыми волосами, Аристотель, — Джагхед все еще смотрел ему в след. — Какой-то адвокат дьявола, — он проморгался, вернул внимание Эмме. — Странная сегодня ночь. Купер свела на переносице брови, взволнованно перевела взгляд с компании в конце зала, где стоял предмет их разговора, на Джонса. — Джаг… — протянула она настороженно. — Там никого нет… — шок отразился у Джонса в глазах не то от своего имени, снова из ее уст мягко легшего на слух, не то от осознания, что он только что разговаривал с призраком. Джонс бы не удивился — этот вечер утягивал его из реальности всеми способами. Он посмотрел на Эмму круглыми глазами, а затем заметил расползающуюся на ее губах улыбку. Наконец Эмма расхохоталась. — Я шучу! — засмеялась она звонко, привлекая внимание окружающих. Хлопнула Джагхеда по плечу. — Ари любит театральщину, у него своя осветительная компания для театров и выставок, — широко улыбнулась она и шутливо погрозила пальцем обернувшемуся на них Аристотелю. Тот загадочно улыбнулся. Джагхед выдохнул. Посмотрел на Эмму тепло. — Мы окончательно сломаны, раз беззаботно смеемся, не думая о найденных сегодня трупах? — с усталой улыбкой хмыкнул Джонс. — Ты совсем о них не думаешь? — в тон ему ответила Эмма, Джаг поморщился. — Думаю, конечно… но отрешенно. Эмма развела руками. — Вот и я думаю. Так что, для нас еще не все потеряно, — подмигнула она Джонсу с остаточной улыбкой, но спохватилась, посмотрела на часы. — Купишь мне апельсинового пива? — как-то нервно улыбнулась она, озираясь по сторонам. — Тут за углом магазинчик. Пожалуйста. — Эмма начала копошиться в жемчужном клатче, вынула карточку. — Вот, держи. Или любое другое с отвратным химичным вкусом. Я тут закончу и мы пойдем. — Ничего не понимающего Джага она повела к выходу, почти подталкивала в спину. — Давай, Джонс, не будь снобом, сделай мне одолжение. — Слабо попыталась она изобразить наглую стерву, но для «верю» от Станиславского не хватило уверенности. Джагхед недоуменно наблюдал за тем, как Эмма волочила его к дверям, но усталое сознание сдалось окончательно и он согласился. Эмма выдавила фальшивую улыбку и захлопнула перед ним створчатые двери. Джонс лишь пожал плечами, стал спускаться по обитыми ковровой дорожкой ступеням. Вышел в мороз, закурил. Долго смотрел на пальто в руках, ежась от холода наступившего первого декабря, затем сплюнул и надел его. Какая к черту разница. Неспящий город все же спал: людей на улицах не было, редкие машины вели себя будто тише, чем днем. Лишь подсветка на фасадах домов подмигивала Джагу с высоты архитектурной величины. Он повернул за угол и вдруг замер. Что он творит? Эмма подловила его где-то в межмирье, опять что-то скрывала или же капризничала. Ладно, пиво, но он взял ее карточку, серьезно? Все повторялось. Опять платиновая принцесса ставила себя выше, подкидывала подачки, а он, дурак, только кивал! В этот раз Джонс не поведется. Он развернулся резко, почти побежал в обратном направлении. Дернул на себя тяжелую дверь и вбежал по лестнице. После ими пережитого карточку эту злосчастную Джагхед не бросит ей в лицо, но ядом не облить не мог. Раскрасневшийся от мороза, в расстегнутом пальто, он заметил не дотлевшую сигарету, зло смял бычок в кулаке и бросил куда-то за спину. Плевать. Джонс распахнул створчатые двери. Шум пульса в ушах сначала не дал собрать картину воедино, Джагхед споткнулся о собственную ногу и почти упал: его придержал за локоть мужчина с неудовольствием, но быстро про Джпга забыл. Смотрел, как и остальные, на представление. В центре зала, у рояля, в кругу гостей, стояла Эмма в своем белом жемчужном платье. Глаза ее были прикрыты, волосы собраны в небрежный пучок, движения рук были плавными, магическими, и держали они то, что разбило Джонсу сердце окончательно. Эмма Купер играла на скрипке. Так, как Джонс никогда не слышал, разве что на профессиональных концертах. Играла Эмма трепетно, ярко, брала точные ноты и отдавалась процессу без оглядки. Играла тему из спектакля. Животрепещущую, болезненную и красивую настолько, что у Джагхеда захватило дух. Он забыл обо всем. О том, что она пыталась и эту свою сторону не-образа скрыть, и о полутора годах бесконечных пререканий, обо всех ее пакостях. За эту музыку Джагхед простил ей все. В эту секунду, за ее игру, за чарующий аккомпанемент ударных и клавиш, за ее трепещущие ресницы и бледные руки, держащие смычок, за ее пальцы, порхающие по струнам, Джагхед ее л ю б и л. На глазах выступили слезы. Джеллибин была права: они не были похожи. Джонс мог сколько угодно решать бизнес, операционные, даже криминальные вопросы, но душу спрятать было нельзя. Сопереживание чужому таланту, глубокое его понимание, раскалывали Джагхеда на части и исцеляли тут же, правильно, гладко, в гармонии. Переживание настолько сильное, живое и дышащее, заставило руки дрожать мелкой вибрацией, а сердце обливаться кровью от эмоций, вложенных в музыку, заслушанной за эти полтора года, кажется, до дыр. Джагхед знал наизусть все тональности, знал, как ноты переливаются на пальцах, когда садился за школьное пианино и знал, что никогда и ничего лучше уже не услышит. Момент был прекрасен настолько, что, возможно, оставил ему травму. Отрешенно это было не пережить — Джагхед погрузился в мелодию весь, каждой мышцей и косточкой растворился в музыке болезненной и святой. Точно. Святой. Джонс был готов молиться Эмме в этот момент. Продать вечную душу свою и умереть тут же. Или остаться жить, но лишь для того, чтобы услышать эту музыку снова. Скрипка взобралась по нотному стану вверх вместе с руками Эммы, а затем стихла. Эпилог писал ее смычок, но Джагу казалось, играет она вовсе не на инструменте — на струнах его души. Музыка упала в небытие, смолкла. После густой паузы гости взорвались аплодисментами и Джагхед готов был стереть себе руки в кровь, лишь бы жалкими хлопками выразить свой восторг. Эмма открыла глаза, опустила скрипку, с достоинством поклонилась. Сквозь людей и их благодарности пробиралась к выходу медленно, пока, наконец, не наткнулась на Джонса всем телом, только его заметив в пестрой толпе. Серые глаза ее распахнулись в священном ужасе, грудная клетка будто сдулась — Джонс понял — ее сердце замерло, сжалось в испуге. Она так отчаянно прятала эту сторону своей души за непробиваемыми масками, что открытие тайны было равно покушению на ее жизнь. А Джагхед за понятым пучком заметил засос. Не засос вовсе — след от скрипки, профессиональную мозоль. Вспомнил, как в полиции не могли долго взять у нее отпечатки, — теперь он понял, — из-за натруженных на струнах пальцев. И за все сволочные мысли в ее сторону в этот момент был готов провалиться сквозь землю. Его сердечная мышца не выдержала. Джонс рухнул на колени перед опустошенной Эммой. Взял ее ладони в свои и приложился губами в исступлении. Целовал, целовал, целовал ее руки, пока губы не начали болеть. Гости восприняли это за перформанс, может быть, за признание в любви, и начали рукоплескать по новой. А Эмма стояла статуей и ничего не могла сделать. Смотрела на то, как Джагхед, словно к святой, прикасался к ней с нежностью, руками и лбом прикладывался к пальцам ее и что-то шептал, как умалишенный. Спустя вечность только поднялся и в глаза ее больше никогда как прежде не смотрел. — Это было… это было… ты просто… — он не мог подобрать слов, корил свою писательскую натуру за истраченную на пустяки энергию, ведь слова были нужны сейчас! — Тот спектакль, по которому я с ума схожу, и Лодж тоже… музыка к нему, почему ты не говорила, что играла ее? — Джагхед отошел к стене, потянув Эмму за руки, подальше от гостей, пытался в ее обессиленном лице найти ответы и вдруг догадка самая сокрушительная в жизни, родилась из-за упрямого отсутствия ее ответа. — Господи… — Джаг уперся спиной в стену, опустил руки Эммы, потому что свои ослабли до невозможности. Кривая недорисованная бесконечность на запотевшем стекле. Рукописные партитуры.... Он наконец понял. Понял ее. — Ты ее написала… Прозрачные глаза Эммы увлажнились, она по прежнему молчала. Это и было ответом на все его мольбы. Джагхед моргнул, пол расползался под ногами, его утягивало в бездну. В книгах он всегда скептично смотрел на этот жест, не веря, что подобное может произойти от переживаний, но сейчас понял всех героинь когда-либо написанных романов. Потому что Джагхед Джонс Третий сейчас вздохнул… и лишился чувств.