Ванильная смерть

Смеркалось. В экстерьере и на душе. Спустя бесконечные вечности по ощущениям и жалкие тридцать минут по земному исчислению после разговора с Шерил Джонс был в офисе. Фэнгс новостями не обрадовал: «Склад… тот самый склад обокрали». Отрешенными движениями души, уже не вмещавшими новый опыт из-за переполненности, — пожалуйста, удалите кэш будней, внутреннее хранилище под завязку, — Джагхед, казалось, уже удивиться не сможет никогда. Раскрытые тайны, новые угрозы реальности утрамбовались и стали несущими стенами. Выходя из офиса с командой, чтобы отправиться на выяснение, Джонс не удивился бы упавшему на голову роялю. Кабинетному, с двойной репетицией, лакированному, великолепно звучащему. Череп Джага стал бы отличным камертоном к нему — это все, о чем он мог думать. Болезненная нежность к истерзанной душе Эммы не отпускала. Казалось, никогда и ничего больше Джагхед кроме нежности этой испытывать не сможет. Только она. История Эммы Купер, от которой Джонс никогда не сможет оправиться. Краем уха Джагхед слушал наверняка важные уточнения от Фэнгса: «Он был один», «на камерах все видно», «сигнализация почему-то сработала только когда он уехал», «на объекте сейчас никого», «с охраной я поговорю» и «твои тела полиция нашла. Шумихи еще нет, но второй убитый из твоей бывшей школы обязательно ее поднимет, хоть там и очевидные нарко-разборки». Джагхед все это слушал и кивал, а сам понимал, что не волнуют его ни трупы, зарезанные практически при нем, ни то, что неизвестно, ограбили склад по случайности, не зная содержимого; ограбили специально; кому хотели насолить таким образом: заказчикам или самому Джонсу, его семье и бизнесу. Он курил возле джипа в ночной темноте, глухой и плотной, которая бывает только в декабре, пока улицы не осветил еще запоздалый снег — в темноте, подвластной нечисти Гоголя, старым преданиям и потустороннему. Тому, что он ощущал в особняке на рождественском вечере. Джагхед прокручивал в голове заново, в который раз, каждый их диалог с Эммой, каждый ее взгляд и отрешенность прошлым ноябрем, которой Джагхед, — в ад ему провалиться прямо здесь, — радовался тогда, ведь Купер к нему не лезла. Обоснованное на тот момент, но мерзкое новым взглядом свое поведение, холод, презрение, анализировал тоже и не знал, сможет ли когда-нибудь с этим ужиться. Как неверно истолкованный текст, как Лолита Набокова, прочитанная заматеревшим скуфом, Джонс стыдился своей волчьей души, стыдился того, что раньше не осмеливался найти разгадку. А ведь всегда знал, что она есть. Всегда. Видел несостыковки, неровно-зашитый шов на самой Эмме, в ее жестах и скупых улыбках. Видел, хотел расковырять эту гноящуюся рану на ее существе, но хотел недостаточно сильно. А нужно было! Нужно было вооружиться зубами-саблями раньше, нужно было рвать канву своего бытия беспощадно, но Джагхед год назад еще был слишком маленьким. Юным, не таким храбрым, и удовлетворялся поверхностностью, от которой сам же всегда кривил губы. Отупелая, мрачная жалость к себе растворилась с табачным дымом в темной, холодной ночи. Отряхнувшаяся от пыли будней гордость подняла голову и позволила на этот раз спуститься в пекло. На дно, где на самом деле валялась его личность. Опуститься и признать, что дело не в тех, кто пудрил голову, а в нем; в том, что позволил ее запудрить. Экзистенциальное ущелье манило Джонса к себе, пока ощетинившийся Марксизм тянул за шкирку обратно: она этого и хотела, сама выстроила такой образ, ты не мог не поверить, на что еще было опираться? Нас формируют окружающие обстоятельства, социально-экономические и ее блядо-связи, не будь к себе строг. Поддаться хотелось. Кошмарно. Упасть навзничь, позволить оправданиям себя подхватить, почувствовать спиной мягкую перину, набитую «виноваты они», но Джагхед не мог. Не мог позволить себе не стать Эмме напарником и в этом. В силе на самом дне, когда только выть хочется, в силе, позволяющий даже в дни, когда не хочется просыпаться, думать о других. Силе, позволяющей не стоять на пьедестале, не рваться к славе и позволять говорить за спиной все, что вздумают люди. Он должен был быть достоин ее — этой многогранной жертвы. Жертвы души, не претендующей на собственное счастье. Безмолвную молитву Джагхеда услышали его безымянные боги. Услышали и ответили скрипом шин подъехавшего такси. На тротуар вышла Эмма. Джонс замер с сигаретой в руке, пока та не дотлела и не обожгла ему пальцы. Он не заметил и этого. Обрадовался горячей коже, не дающей духу пуститься гулять в астрал. Сегодня ошибки не было. Эмма, как святая, шла по воде замерзших декабрьских луж. Нимбом в свете фонаря за спиной мерцали ее белые волосы, глаза с поволокой смотрели как-то вдоль. Вдоль всей его линии жизни, сжатием кулака которую глубокой бороздой навсегда пересекла Эмма. Все в ней было другим, как и в Джагхеде. Только он свои перемены прятал под кожей, а Эмма пошла наперекор привычкам, переменами в себе кричала. Больше не было белой одежды, савана, свадебного платья, простыни и других непроизвольно рождающихся метафор. Черное пальто, как у него, — символ их нездоровой схожести, — черный эпидермис джинс и бадлон под горло. Эмма подготовилась: приоделась на поминки тщеславия Джонса. Джагхед стоял сухим деревом, прогоревшим насквозь после поцелуя молнии, не двигался, пока его люди вокруг: три «црушных» Кадилака, девять человек, следили за сценой и готовились по окончанию бросать на нее цветы в исступлении. Сегодняшний вечер должен был показать: белые розы признательности или похоронные венки. Чудовище неизвестности, родившееся тенью на фасаде от проехавшей мимо машины, клацнуло зубами и исчезло, когда Эмма подошла близко и благословила его тихим «привет». Джагхед ничего не ответил. Притянул ее к себе, обнял криво, непривычно, поцеловал в висок в приливе удушающей заботы. Кивнул ребятам: поехали. Эмма снова не удивилась: разучилась, как и Джагхед, только давно. Последовала за ним черной тенью на заднее сидение джипа, позволила открыть перед ней дверь. За руль сел Фэнгс, проводив пару напополам подозрительным и понимающим взглядом. Джонс сел рядом с ней. Нажатием кнопки отрезал чёрным стеклом салон от водителя. Машина тронулась. Они разделили на двоих световое шоу плывущих по обивке сидений отблесков фонарей. Тишину разделили тоже, она выражалась сейчас точнее всего. Ни Би-би Кинг, когда-то, — кажется, в прошлой жизни, — изъясняющийся хрипотцой, ни даже скрипка самой Эммы не могли выразить паузу, возникшую в их, — теперь уже общей, — истории. Затишье перед кульминацией, — струнами души Джонс чувствовал, как она нарастала, играла на всех подвластных инструментах и на нем в том числе, — разлилось гладким штилем в глазах Эммы. Она развернулась на сидении, подогнула под себя ногу в непривычном берце, сменила кнут на пряник и вздохнула. — Не хотелось бы извиняться, что тогда ушла, но будто бы не могу, поэтому, — она скупо улыбнулась, смеясь, — могла себе позволить, — над обоюдно причиненными травмами, — прости. Волна ее голоса смыла с Джага сковывающее напряжение. Он улыбнулся устало, лично, с ноткой ответной иронии. — Я понимаю. Это было слишком. — Слишком. — Улыбчивым вздохом согласилась Эмма. — Ты им, этим "слишком" был. — С шутливым осуждением наклонила она голову вбок и Джонс почувствовал: впервые это не было позой для драки. — Ты как-то говорил про эмпатию. — Вспомнила Эмма, отвлеклась на смазанные на скорости здания проспекта за окном, на секунду окунулась в Свитвотер, отряхнулась в огнях старого города. — Теперь не секрет, что она у меня есть. Проснулась заново, когда ты попер напролом внутрь. — Впервые взгляд честный врезался в Джагхеда. — Я на том паркете сгорела из-за нее. Что-то теплое обдало сердце. Наверное, снова побежавшая быстрее кровь. Не понял бы абсолютно никто, да и никогда не поймет. В словах Эммы для Джагхеда было признание: она его не боялась. Маленькая девочка в ней, искренняя и улыбчивая, впервые в его присутствии могла развалиться на сидении, болтать ногами и ловить ночных фонарных зайчиков. Могла сказать что-то болючее, острое, раньше принятое бы в штыки, но теперь она знала, что Джонс ее поймет. — Понимаю. — Как же он ее понимал! Все еще не всю, не целиком, но кричать хотелось, высунувшись из люка крыши: я был идиотом! Не хотел понимать, не мог, но теперь понимаю! Приблизился к этому! Сквозь пережитую тобой боль и ненависть, понимаю! — Я смог это переварить. — Спохватился Джаг с тихим смешком. — Частично. — Покачал головой он, развернулся к Эмме всем корпусом. Иначе магнит сбоил. — Полностью, кажется, до конца жизни не суждено, — это Джонс понимал тоже, поднял на Эмму взгляд исподлобья деликатный, но смелый, — поэтому попрошу ответить всего на один вопрос и пока не заговоришь об этом сама, не подниму больше тему. Эмма прищурилась, по лицу ее пробежала тень озорства. Она пожала плечами. Впервые — без готовности сражаться. Но снова готовая быть распятой. — Что теперь терять… Она закусила изнутри щеку от рвущейся наружу широкой улыбки, подмигнула Джонсу. И стала теплой, разоружившись от холода. Джагхед подождал несколько мгновений, дав себе время впитать на клеточном уровне этот момент. Посмотрел на Эмму без оглядки на возможный провал. Время расставило все по своим местам. Теперь они говорили честно, Джонс взял на себя смелость все же запомнить привычки ее души. Короткие улыбки, непривычно темный образ, спрятанные под свитером ключицы и синие прожилки в серых глазах. С трудом вспомнил, о чем они говорили, мягко ступил на территорию ее души. — Ты на самом деле любишь свою музыку? — От чего-то было важно спросить именно это. Хотелось узнать степень созвучия после мелодии нот. Потому что сам Джагхед, как показал сверх-патетично тем вечером, ее музыку л ю б и л. — То, что говорила о ней раньше было просто… частью… — откровенный разговор оцарапал горло, — Эммы Купер? Эмма взглянула на Джонса из-под ресниц со слабой, грустной улыбкой. — Нет. — Пожала она плечами. Снова не отрицала, что правда написала ее. Джонс знал, знал! Закусила губу, чуть раздумывая. Впервые отвечала на этот вопрос. Впервые, — понял Джагхед, — говорила о музыке. — Я правда не могу ее слушать, когда не играю. Никакой своей частью. — Хмыкнула она. Джагхед подался вперед. — Почему? Откровенная, честная Эмма, не носящая масок, манила его, бледного светлячка, внутренним огнем. Он так долго этого ждал. Ждал, бился и наконец дорвался. Джагхед сдерживал ранее скалившихся волков, хотевших эту Эмму сожрать, проглотить и никому не отдавать — хранить в животе, под сердцем вечно. Эмма посмотрела на него в упор своим новым, теплым, беззлобно-ироничным взглядом. — Ты не знаешь, о чем я ее писала. Сознание пришло в движение, за миллисекунды отращивая новые синопсисы в мозгу. Мозаика событий, прошедших мимо него и шагающих рядом, пронеслась в голове, пытаясь осмыслить сказанное, но Джагхед решил быть с собой честен: он не мог. — Этот пазл я когда-нибудь тоже соберу. — Откинулся он на сидении в странном удовлетворении от предвкушения, которое, казалось, будет его питать всю жизнь. Эмма бросила на Джага косой взгляд. Смотреться в зеркалу поглощающему, живому интересу было непривычно. Особенно интересу к ней, Эмме, а не к образу, готовому внимание это в себя впитать. Трепет разливается по организму, когда кто-то интересуется действительно тобой. Не постами в соцсетях, не внешностью, словами, а чем-то между, самым личным. Джонс ощутил это на себе, когда Эмма читала его незаконченный роман. Листала его душу бережно, всматривалась в смыслы и обнимала его огромный, странный внутренний мир. — Почему тебе не плевать? — Эмма сдалась своему недоумевающему любопытству. — Ну играла какая-то девочка роль в школе, по жизни, с кем не бывает. — Эмма подалась навстречу Джагу теперь сама, разглядывала его профиль и завитки черных волос, хотела понять. — Почему не обошел стороной? Жить было бы проще, — она будто устала, осела на сидении, но ответа ждать не перестала. Джагхед постарался за несколько секунд сформулировать море, бушующее внутри. — Может потому что я не люблю просто жить. — Пожал он плечами и улыбнулся. — Завишу от чужих внутренностей. — Пояснять смысла не было: она читала его роман, она понимала. — Не знаю. — Он хмыкнул. Снова развернулся к Эмме, стараясь не думать о том, куда несет их черный джип с водителем. — Но может, ответ прост, — Джагхед прищурился, ответное озорство озарило его лицо, — мы уже давно не чужие люди. Невозможно больше года жить во взаимной ненависти и при этом плевать на человека. Эмма удивленно распахнула глаза, хмыкнула себе под нос. — С чего ты взял, что я тебя ненавижу? — По привычке меняя правила игры, закусила она губу с иронией. — Это только твоя игра, Джагхед Джонс Третий. — Жест пальчиками в воздухе рукой начертил новое шахматное поле. — При чем в одни ворота, — со смешком поставила она на первом же ходу Джага в тупик. Джонс моргнул. Уставился в недоумении в обивку кресла, поднял на Эмму взгляд. — Ты меня не ненавидишь? Казалось бы, простая истина, непробиваемая, и та разбилась о красочный закат ее глаз. — Ты бы не пережил мою ненависть. — С легкой насмешкой и женской мудростью, данную с рождения всем девушкам, чтобы ставить мужчин в тупик, дернула уголком губ Эмма. — Джейсон, вот, не пережил. Очевидная шутка несколько месяцев назад заставившая бы Джага звонить в полицию, теперь воспринималась как данность. Джонс и теперь был уверен, что именно Эмма убила Джейсона. Однако не приказом наемникам, не своими руками, а кармой, отсеявшей сломавших ее. За Эмму, Джонс теперь знал, отомстил сам Мир. Существо, живое и позволяющее человечеству дышать, выбирать, мстить и капризничать. Нечто, пронизывающее пространство, дающее волю ошибкам, но прощающее не все. За Эмму, за ее красивую душу, создающую музыку, за свет, заслоненный годами образа и отношения к нему, отомстила сама мать земля. Уже не важно, чьими руками. За Эмму отомстила справедливость. Безнаказанная и беззаконная, но знакомая всем. — Может и я тебя не ненавидел. — Задумчиво проговорил Джагхед, глядя сквозь нее. — Может, Аристотель был прав. Эмма с фыркающим смешком хихикнула. — В том, что хорошо рассуждать о добродетели — не значит еще быть добродетельным? А быть справедливым в мыслях — не значит еще быть справедливым на деле? Джагхед моргнул. Даже не смог рассмеяться в ответ. Снова был готов целовать ее руки. — Не тот Аристотель, твой, на новогоднем вечере. Слово «любовь» или «восхищение» в ее сторону стали бы оскорблением к тому, что он чувствовал. Это не было банальной симпатией или пресловутой химией в мозгу. То, чем светил Джонс по направлению к Эмме, было чувством, которое способно на жизнь только от человека к человеку. Без привязки к полу, глазам, фигуре, без всей земной шелухи. Чувство сильное и безостановочное, высвечивающее человека внутренним прожектором даже в самую темную ночь, даже под масками и под слоями одежды. Через кожу, мышцы и даже душу — куда-то глубже, в самую суть. — И что он сказал? — Эмма с детским интересом прищурилась. Джагхед пришел в себя и смог тихо рассмеяться, покачал головой. — Позволь мне иметь от тебя хоть одну тайну, — с шутливым укором склонил голову он. Эмма с улыбкой закатила глаза. — У меня от тебя почти тайн не осталось. — Неправда. — Джонс возразил яростно, с вызовом, не стыдясь этого. — Твоя загадка даже нараспашку для меня понятной не будет никогда. Но… — ему нужно было это сказать. Узнанное давно осталось в ее прошлом, хоть для него и было свежей раной за чужое несчастье. Джагхед знал, что рана эта затянется, мог все скрыть, но теперь слишком боялся потерять то, что сейчас чувствовал, глядя в серые радужки, в которых даже в такую темную декабрьскую ночь для него сегодня светило солнце. — Будет жестоко, но честно признаться, — мольба на понимание загорелась в его глазах. Эмма настороженно, но все же кивнула. — Я сегодня многое понял про твой прошлый год. Я поговорил со всеми. Эгоистично. — Голова Джага упала, словно он смирился с возможной гильотиной или даже этого хотел. — Но мне было необходимо. — Он вскинул на Эмму раскаявшийся, но твердый взгляд. — Я не мог остаться балансировать над пропастью под названием «Эмма Купер». Эмма нахмурилась. — Значит ты… о, — она вздохнула тяжело, — понятно. — Заломила пальцы, но смирилась быстро. Джагу хотелось думать, что из-за комфорта, предоставленной им сегодня ее кровоточащей душе. — Только никакой жалости, — прищурилась Эмма, выстрелила в Джонса взглядом предупреждающим и ироничным. — К победителю? — Джагхед театрально охнул. — Только восхищение силой, — сделал он рукой в воздухе реверанс. Это было честно. — Засчитано. — Эмма улыбнулась и передумала нырять за броню. Помолчала, решила в любопытство играть до конца. — Что ты подумал при первом взгляде на меня? — Она приосанилась, хлопнула ладонями по коленям, готовая слушать. — Какое было первое впечатление? После твоего романа интересно. Джагхед понял: Эмма не ждала от него простого «сука». Понимала, что Джонс был не так прост. Он и не был. — Знаешь… — веселье пережеванной откровенности смазало горло, слова лились легко. — Бывает такое, ты где-нибудь летней ночью в баре встречаешь человека, и у вас рождается такой диалог, в котором, кажется, тебя ещё никогда и никто не понимал. — Он откинул голову на сидение, говорил в потолок, будто в звездное небо. Эмма с интересом слушала. — Вы обсуждаете религию, политику, книги — все. И человек тебя понимает на каждом из уровней. — Шутливо-осуждающий взгляд за то, что она так долго прятала от Джонса такую возможность, скользнул по Эмме. — Но несмотря на то, что вы обмениваетесь контактами и клятвенно обещаете друг другу также поговорить ещё раз, ты все равно чувствуешь — это была разовая встреча. — Джагхед сложил руки в замок за головой, будто лежал на шезлонге. Комфортно было также, как у моря, несмотря на качку скорости джипа. — Больше вы не увидитесь. Не по причине, а просто так. — Цокнул он. — Это был попутчик, который на короткое мгновение заполнил соприкосновением душ все твоё существо, но его роль, назначенная судьбой, фатумом, уже отыграна. Эмма вздохнула тяжело, Джонс скосил на нее улыбчивый взгляд. Она улыбалась тоже. И вздыхала понимающе, но с осуждением: красивые слова, писатель, дело-то в чем? Джагхед молчал. Наслаждался тягой Эммы узнать продолжение. Впервые они поменялись ролями. Он мог себе позволить эту маленькую слабость творца. — Ты почувствовал это, когда впервые меня увидел? — Эмма не выдержала, тихо рассмеялась, нетерпеливо поерзала на сидении. — Нет. — Губы Джага расползлись в довольной улыбке. — Ровно наоборот. — Кивнул он. — Меня покоробило всего от того, насколько мы разные и как сильно друг друга не понимаем. — Пожал он плечами, сел на сидении ровно. — Наверное окончательно никогда не поймём. — Произнес он очевидную истину. — Но так же, как ты оказываешься прав в том, что с попутчиком случайным по жизни ты больше не увидишься, при взгляде на тебя я понял… — взгляды их встретились, — … это надолго. — Признание куда в большем утонуло в обивке салона. Света фонарей, крадущегося в их маленький мирок, стало меньше. — Если, — Джонс сглотнул, — не побоюсь этого слова, навсегда. Эта ненависть, непохожесть, раздражение, абсурдизм. — Он начал говорить торопливо. — Я сразу почувствовал, что ты мою линию жизни бульдозером переедешь и с ладони тебя уже будет не вывести. — Джагхед выдохнул, поставил точку. Эмма несколько секунд неотрывно на него глядела, затем отвернулась, смотря в окно задумчиво. Новая тишина, куда более зрелая, опутала обоих с головы до ног. Серьезные слова на несерьезный вопрос осели на плечах Эммы миражами первого дня. Линейка, конденсат невысказанных слов, понимание его шутки про Британию. У Джага зачесалось под сердцем. — А ты? — Он не выдержал, послал вопрос Эмме в спину. — Что почувствовала ты, когда впервые меня увидела? Эмма подождала какое-то время, затем обернулась. Посмотрела на Джонса так, как в первый день. — Я влюбилась.