Ванильная смерть

— Приехали. Фэнгс опустил злосчастное стекло ровно через секунду, не дав смыслу сказанного разорвать очередной шаблон. Под нетерпеливым взглядом своей «правой руки» Джонс несколько секунд пялился на Эмму. Времени не было, судьба разрешила Джагу для начала все осмыслить и он сдался. Невозможно было постоянно быть сильным. Не в таких вопросах. Не в вопросе Эммы. Он взял ее за руку и долгим поцелуем приложился к тыльной стороне ладони, закрыв глаза. Было чрезвычайно плевать, на сколько это странно. То, что произошло в междустрочье их последнего диалога стоило всех условностей и неудобств. То, что произошло, какие слова прозвучали, Джагхед знал — останется с ним навсегда. Эмма проводила жест Джагхеда нечитаемым взглядом и вышла из машины со своей стороны. Джонс кивнул Фэнгсу, тот оглядел Эмму с ног до головы, убедился, что она не на шпильках, указал на технический вагончик. Остальные пошли на территорию складов, огороженную сеткой. Показалось, ночь стала еще гуще. Джонс руку Эммы в свою взял снова: без взглядов, без разрешений, просто взял. На эту ночь, он эгоистично решил, Эмма принадлежит ему и никому больше. Хотел продлить ощущение непривычного тепла от нее. — Просто цирк какой-то, ничего не понимаю, — Фэнгс развернул мониторы к паре, скользнул взглядом по их сцепленным рукам, кивнул на дверь местному сторожу, который не переставал бубнить «ну как так-то». — Смотри: видно все от и до, с камерами даже не пытались работать. — Джагхед оперся одной рукой о стол, второй подтянул Эмму ближе, когда она захотела, не мешая, встать в стороне. Почти физически не мог ее отпустить. — Два часа назад всего, — сложил руки на груди Фэнгс недовольно, шумно дыша, тоже смотрел на быструю перемотку. На экране было видно, как охрана покинула объект: «Им написали с персональным кодом, что они свободны», — пояснил Фэнгс. Далее к воротам подъехал грузовик. Обычная газелька, вроде на ней была даже реклама хлеба. Из нее вышел человек худощавого телосложения, весь в черном, мастерски скрывающий лицо. Открыл ворота, подъехал багажником к складу, сразу к определенному. Вошел в помещение. Через тридцать минут вышел — вероятно, загрузил ящики в газель, — один, без помощи, ничего себе паурлифтер, — подумал Джонс. Затем уехал. Все. А через двадцать минут сработала сигнализация. — Все выглядит подготовленным и неподготовленным одновременно, — задумчиво пробубнил Джонс, инстинктивно поглаживая пальцы Эммы. — Есть идеи? — Поднял он на Фэнгса взгляд исподлобья. — Случайность от уличных, пронюхавших, что склад не пустует? Или подлянка прицельная? — Выясним, — мрачно отрезал Фэнгс, они вышли на улицу. — Какой план? — Джонс понимал, что в подобных делах у него не было опыта, несмотря на то, что задействована сейчас была лишь логика. — Склады еще не осматривали, рассредоточимся, осмотрим, вдруг что заметим, — остро шагая, на ходу командовал Фэнгс. Не спрашивал разрешения, отдавал приказы не задумываясь — был слишком напряжен. Это была его оплошность. — А если столкнемся с плохими парнями? — Джагхед задал вопрос не в серьез, встретился на секунду теплым взглядом с Эммой. Магия разговора его не отпускала, хоть он и решил последний ответ Купер спрятать в коробочку и бережно сохранить для лучшего момента. Фэнгс юмора не оценил. — Мочим всех, кого видим, — смотря на территорию за забором, он достал из-за пояса пистолет, сунул Джагу в руки. — Хороший план, — одной рукой взяв оружие, протянул Джонс оторопело, переглянулся с Эммой. — Простой, легко запоминается… — Да, — Фэнгс, напряженный, как высоковольтная вышка, воспринял реплику серьезно. — Ее, — он цепким взглядом снова оглядел Эмму, — держи при себе. На территории никого нет, но на всякий, — с мужским неудовольствием того, что женщина стала свидетелем его провала, отчеканил Фэнгс и махнул остальным: нужно было осмотреть четыре складских помещения, площадью сравнимых с территорией порта. Не глядя на Джагхеда, ушел налево, к зданию, на видео ограбленному. Не мог встретиться с ним даже взглядами. Гордость Фэнгса плакала. Эмма с Джагом и еще одним безымянным парнем пошли к следующему складу, примыкающему через навесной тент к первому. Казалось, ночь сгустилась сильнее. Длинные тени в свете фонарей вырастали под ногами до пугающего размера. Мерещился вой за оградой, стылый ветер выл об опасности. Эмма сильнее сжала ладонь Джага, что вызвало у него непроизвольную улыбку. Он хотел быть для нее защитой. Человеком, с которым она не выставляет шипы и не чистит до блеска броню, а расслабляется, становится теплой и рассуждает о появлении феномена ложек. Однако скрипя гравием под подошвой ботинок, оглядывая бедные пластиковые фасады, вслушиваясь в песни декабрьского ветра, Джагхед понимал, что хотел ее любую. Не только, — они снова встретились глазами, — улыбчивую теплую Эмму, но и ту, бескомпромиссную, готовую растоптать его одной фразой. Злую, опасную Эмму, к которой боялись подходить. Осознание, что она может рядом с ним стоять, мерить недовольным взглядом прохожих, которые в спину будут шептать раздраженное «сука», но только он, Джонс, держа ее за руку будет знать, какая теплая Эмма на ощупь и на взгляд, когда не оборонятся, растеклось по организму приятной истомой. Нужная сейчас тревога, мобилизация, подозрительность в по истине кошмарной ситуации для бизнеса и для него в частности, никак не хотела появляться, пока он держал ее за руку. Джагхед даже на секунду выпустил пальцы Эммы из ладони, чтобы проверить. Ничего. Она все еще стояла рядом, мысли Джага все еще были далеко и внутри нее. Поэтому он снова обжегся, — с радостью, — теплом ее кожи. Эмма при коротких встречах глазами с Джагом старалась спрятать смущение, передергивала плечами и вскидывала подбородок, на что Джонс только беззлобно усмехался. Он не знал, сможет ли дотянуться до нее, боялся даже думать о приземленном «пойти на свидание», будто то, что между ними произошло, было куда большим. Их предыстория, ее предыстория была большим, чем стандартный расклад «долго и счастливо» мог предложить. Помещение склада с десятиметровыми потолками встретило их запахом сырого бетона. Джонс вспомнил свое лето, звучащее разбитым стеклом. Понял, что все зависит от восприятия. Сыростью этого места Джагхед готов был душиться вместо туалетной воды, если бы она возвращала его в это состояние: спокойствие, уверенность, тепло. Джонс отпустил руку Эммы, рубильником зажег свет, кивнул на коридоры стеллажей, напоминающие склад Икеи. Третий напарник пошёл обходить территорию вокруг. Джагу нужно было собраться с мыслями и отойти от Эммы хотя бы на метр. Все же вопреки его витающей в облаках головы, реальность было не перекроить: кто-то украл ящики с чужим оружием с их склада, а в кармане пальто теперь лежал пистолет. Джонс даже не знал, какой: он был писателем и не интересовался оружием. Знал, разве что, от Джеллибин, как перезарядить и убрать предохранитель. Все. Спуск курка видел в фильмах. Тревога вполне была бы уместной. Они пошли в одном направлении по разным коридорам, глядя друг на друга сквозь полки. Эмма тоже встряхнулась и собралась. Однако спустя несколько тихих шагов прищурилась, пригнулась и посмотрела на Джагхеда поверх коробок. — Если я опять почувствую запах сена, я закричу. Джаг присел на корточки тоже. С улыбкой покачал головой, почти игриво. — Не закричишь. — Довольно усмехнулся он. Шутливая игра в гляделки продолжалась несколько секунд. Джонс выиграл. — Ты с любопытством пойдешь проверить, на самом деле это сено или очередное тело. Эмма выпрямилась, фыркнула, уперла руки в бока. — Меня пугает то, как хорошо ты меня теперь знаешь. — Скупая смешинка все же пробралась в ее голос. Джагхед развел руками. — Меня это пугает не меньше. — Признал очевидное он. Не прерывая зрительного контакта, они дошли до конца стеллажей. Еще пятнадцать таких линий и осматривать будет нечего. Джагхед увидел приоткрытую дверь служебной подсобки. Махнул Эмме. — Подожди здесь. Эмма сложила руки за спиной, лениво мерила пятачок бетона под собой шагами. Рассматривала высокие стеллажи с коробками, представляла, как весело было бы забраться на них. Затем шкодливо огляделась и сделала это: зацепилась руками за вертикальную стойку с разъемами для креплений и, посмеиваясь, обезьянкой поползла вверх. Прекрасно понимала, что сейчас не время и не место для игр, но ничего поделать с собой не могла: надо было выпустить пар. Душевные силы были на исходе. Каждый из последних диалогов с Джонсом вынимал из нее энергии больше, чем стометровки в средней школе. И несмотря на новые ноты в их пьесе, не колючие и не болезненные, брать новую вершину было тяжело. Захотелось синхронизировать внутренние ощущения с внешними, поэтому Эмма карабкалась вверх. Адреналин разогнал усталость, на лбу выступила испарина, и когда Эмма добралась до пятого яруса, силы у нее слова были. Душевные, не физические. Захотелось расхохотаться в голос, но она сдержалась — это было бы слишком. А затем Эмма опустила взгляд вниз. На пространство между следующими стеллажами. Тихий всхлип оцарапал горло. — Джаг… — голос ее разбился под потолком, подбитой птицей долетел до Джонса. — Все нормально? — отозвался он из подсобки. Усталый шок иголками заколол сразу все тело. — Да. — В каком-то смысле. Эмма села на корточки рядом с массивным деревянным ящиком почти под самым потолком, задумчиво покривила губы. — Чисто теоретически, если я нашла что-то неприятное… — приходилось говорить громко, чтобы Джонс услышал ее с высоты, и это было неприятно, странно. Все равно что на полной громкости слушать музыку, пока паркуешься. Какие-то сенсоры не работают и ты начинаешь «хуже видеть», не можешь сосредоточиться и рябь в глазах пропадает только когда музыку делаешь тише. Вот и сейчас Эмма смотрела вниз, морщилась от звука собственного голоса и будто ничего не видела. — Где труп, Купер? — Пустил смешок Джагхед, выходя из каморки. Шутка жуткая, но, как показал их жизненный контекст, максимально уместная, осталась неотвеченной. Джагхед покрутился на месте, ища глазами Эмму, и недоуменно поднял брови, когда увидел ее, ловко спускающуюся со ступеней промышленного стеллажа. Усмехнулся, сложил руки на груди, оглядел запыхавшуюся девушку. Эмма одернула подол свитера, завязала волосы в хвост и наконец посмотрела на Джонса. Отмахнулась, будто говоря «не мое скалолазание сейчас имеет значение и даже не то, что я не постеснялась сделать это при тебе, а совсем другое». — Теоретически… — Эмма посмотрела на парня будто бы виновато. Закусила изнутри щеку и вздохнула с зарождающейся в желудке тревогой. Джонс напрягся всем телом. — Как думаешь, мне это списать на плохую карму или на то, что во мне кто-то так заинтересован, что оставляет подобные подарки… — со смирившимся легкомыслием Эмма шагнула направо, в сторону того, что увидела. Джагхед понял, что шутка оказалась пророческой. Надеялся, что это не так. — Господи, где труп?! — Глаза его распахнулись, спина в мгновение покрылась холодным потом, он шагнул к Эмме. — Ты правда нашла труп… — Джонс попытался заглянуть ей в глаза, затем судорожно огляделся. — Как тебе сказать… — Эмма взяла его за руку, но на этот раз тепло ее подействовало лишь на десять процентов. Джагхед превратился в натянутую струну, когда Эмма потянула его к следующему проходу. — Во множественном числе, Джонс. Джагхед встал в торце коридора вместе с Эммой. Оба шумно выдохнули. Судорога ужаса пригвоздила к месту. Инсталляция в этот раз была куда масштабнее. Между стеллажей расположились манекены, в замысловатых позах закрепленные тросами. Но манекены в них видел лишь воспаленный первый взгляд. Через три выдоха становилось понятно, что картину эпохи возрождения составляли мужские тела. Одно стояло в центре, закрепленное тремя веревками, идущими к стойкам, и тянуло руки вперед. Второе было усажено перед главным персонажем на колени. Вокруг сломанными силуэтами полулежали-полустояли еще четверо. Эмма сделала шаг вперед, чтобы рассмотреть поближе очередную в своей жизни дьявольскую картину. А картина требовала, чтобы ее рассмотрели, кричала об этом. Рвотный позыв сковал горло, когда Джагхед пошел за Эммой следом и увидел, что губы стоящего на коленях тремя грубыми стежками были пришиты к оттянутой коже ладоней главного экспоната. Поломанные «зрители» притягивали взгляд вывихнутыми суставами и рубленными ранами на плечах, словно от топора. Джагу не вовремя подумалось, что «художник» достаточно четко передал аллюзию на «танец» Матисса. Руки их были скреплены строительным степлером, они замыкали полукруг вокруг главных героев. У стоящего было перерезано горло, как недавно у Кенни Джи. Труп, приклонивший колени, не зиял открытыми ранами. Кроме лица — вместо глаз у того были черные от запекшейся крови гнезда и кровавые дорожки застывших слез стекали к подбородку. Сеном не пахло. Пахло разложением. — Мать твою… — словарный запас Джагхеда кончился, когда он обошел по кругу заиндевевший перформанс. Извращенное любопытство подталкивало рассмотреть детали, которых было не так много. Лишь выколотые глаза, пришитые к рукам губы и ладони «танцующих», скрепленные степлером. Любимая картина Джага. Как иронично. Психопат-художник постарался на славу, но создавал картину широкими мазками. Неужели тот, кого запечатлели камеры, не только загружал ящики в газель, но и разгружал ее? — Да… — поравнявшись с ним, выдохнула Эмма. — Инсталляция нашего новогоднего вечера. Вышло как-то скупо, Джагхед тоже это почувствовал. Показалось, эмоциональные индикаторы перегорели к черту: взбираясь по ступеням, облитым шоком, в какой-то момент перестаешь чувствовать его. Недоумение, ярость и страх становятся настолько привычными, что уже не ощущаются как нечто новое. Садятся, как влитые — как пальто Джагхеда. Он перевел взгляд на Эмму. — Я выглядел также? Джонс кивнул на сидящего на коленях скупо, даже презрительно. Кто-то видел их тем вечером. Кто-то, способный на подобное. Картина была написана персонально для них. Как и первая, вдруг понял Джагхед. Вырванный язык у Мухи на коленях, Кенни Джи в его пальто — все это было символом их пререканий с Эммой. Купер наклонила голову вбок, сложила руки на груди, разглядывая все и ничего одновременно усталыми, остекленевшими глазами. В этот раз никого не нужно было спасать. Они оба окончательно задолбались. Пропускная способность горя подошла к концу. — Одежда была чище, но в целом, да. — Цокнула Эмма. Джагхед бросил на нее, — до чего они дошли, — улыбчивый взгляд. — Не могу поверить, что скажу это, — с фальшивой виной на губах хмыкнул Джонс, — но я будто бы устал уже находить мертвые тела. Эмма задумчиво покивала головой. — Ноль процентов осуждения, сто процентов понимания, Джонс. Они помолчали. Джагхед закусил щеку изнутри, пнул камешек на бетоне. — Это точно не нарко-разборки. — Точно. — Согласилась Эмма. Взгляд ее вдруг прояснился. Она прищурилась и сделала шаг вперед, наклоняясь к коленопреклоненному. — Это Барри, — туманный, потрясенный взгляд серых глаз заставил подвернувшую ногу тревогу снова встать во весь рост, — и… — она подошла к одному из «танцующих», присела на корточки, чтобы рассмотреть спрятанное за волосами лицо, — господи… Зрение Джагхеда тоже прояснилось. Отупевший от спокойного ужаса он теперь тоже, впервые за последние три минуты, увидел лица мертвых тел. — Они все… — сиплый хрип вырвался из горла, но ситуация проходила мимо него не спеша, — из футбольной команды Джейсона? Эмма поднялась на ноги, попятилась спиной к стеллажу. — Да. Догадка кошмарная, острая, запершила в глотке. — Из футбольной команды Джейсона, — Джагхед посмотрел на Эмму. С сожалением, отстраненностью, — которая тебя?.. — Да. — Покивала она. Глубоко вдохнула, закашлялась, затем отошла на пару метров. Смысл картины дошел до нее быстро, расползся заразой по организму и впитался в кровь. — Они все. — Эмма кивнула уже уверенно. Взгляд ее стал жестким. Возмездие свершилось. Но затем тень полного краха пробежала у нее по лицу. — Я знаю, кто мог это сделать. У Джага внутри все упало. Эмма, не моргая, смотрела на трупы, — на чертовы трупы на его складе, обещающие хреналлион проблем, — и молчала. По загривку Джагхеда взбиралась тоска по школьным временам, когда единственной проблемой в его жизни была незаконченная глава, а не сталкер-маньяк. — Кто? — Джонс свой голос не узнал. Как и взгляд Эммы. — Моя мама. Чужеродные буквы сложились в чужеродные слова и растворились в тухлом запахе тел и сырого бетона. Джагхед расхохотался. Зло, с надрывом, бешено. Смех его отразился от стен и заставил Эмму вздрогнуть. Из глотки Джага рвалась истерика. Он затих и как сумасшедший захихикал, вытер проступившие на глазах слезы. — Это… — он покачал головой, но осекся, когда не увидел улыбки на ее лице. Смешливость стекла с него разом, Джонс ощетинился. — Эмма, ты не перегрелась? — шагнул он к ней навстречу. — Окстись! — Всплеснул он руками. Ее игры сейчас были совсем не кстати, как и шутки. Но Эмма была серьезной и это начало до привычного раздражать. — Да, я был идиотом, что думал на тебя, но это… это правда слишком. — Джагхед отступил, покачал разочарованно головой. В какой-то момент надо было остановится. Игры не вечны. Видимо, берегов Эмма не видела. Купер же смотрела на него большими глазами, молчала, будто удивленная его реакцией. А потом взорвалась. — Да что ты знаешь! — пронзительный крик заложил Джагу уши. И новая ярость, чистая, молодая, проснулась в нем. — Видимо нихера, опять! — Гаркнул Джонс в ответ. — Просвети же! — Он болезненно хмыкнул, развел руками. Крики плыли по большому помещению, собирали отзвуками инфернальную армию из его «просвети». — Как это твоя мать могла оказаться психопатом серийным убийцей?! — Выплюнул он презрительно, зло, больше не в силах контролировать эмоции. Эмма не отступила. Его злость отразилась в ней и заблестела только ярче. — Да легко! — Она шагнула, толкнула его в грудь и руки ее обмякли. Эмма очертила взглядом побоище, добавила тихо, бешено. — Я бы даже ее поняла… Джонс оторопело отступил. Что она несет? Опять сраные секреты, которые сидели у него уже в глотке? Он был лицемером. Плевать. Полчаса назад рассуждал, что хочет ее любую, теперь же понимал, что не выносит в ней ничего. Переломанная, перемолотая жизнью Эмма встала костью у него в горле, была гребаной аллергией, мимикрирующей под уют. Как же он ее ненавидел! То, что она единственная могла вывести его из себя. Потянуть за шкирку его дух и выпустить тот из тела. Взять за горло и душить-душить-душить своей неоднозначностью, непонятностью, вечной, сплошной манипуляцией и убивающим молчанием. — Ну?! — Джагхед не выдержал, наступил будто на нее всю, подался вперед, понимая, что это конец. Либо они выяснят все сейчас, среди мертвых тел и в ужасе ситуации, либо никогда. Серые глаза Эммы распахнулись. Ярость теперь тлела в ней углями. Она не могла поверить, что они с Джонсом после всего вернулись к тому, с чего начали. Не могла поверить, что мужчины такие слабаки, бросаются словами не думая, вместо того, чтобы держать себя под контролем. Эмма озверела, врезала ладонью по стоящей на стеллаже коробке. — Залетела я, ясно?! — Хищно прорычала она. Джагхед оступился, опять отошел на шаг. Перед ними развернулся кровавый танец, пока они вели свой. Два шага вперед, два назад. Один по диагонали бытия и три вдоль по жизни. Па ненависти, поворот тепла, — скрипка взбирается по нотному стану вверх, — удар каблуком раздражения и окончательный поклон правде. — После той… вечеринки на ярмарке. — Тихий голос Эммы клокотал, — я пошла к Джею, а он сказал делать аборт. Потому что не был уверен, — она горько рассмеялась, воздела руки к небу, будто одобряла иронию злых богов, — не был уверен, понимаете ли, что ребенок от него. — Эмма вернула Джагу уставший, сдавшийся взгляд. Полный ненависти к убитым, заслужившим это. — После того, как в… участвовали они все, конечно. — Оскалилась Эмма. — Знаешь, что сделал сразу после? — Она вскинула бровь с сухой, издевательской улыбкой. Будто сама была богиней, из каприза написавшей собственную трагичную судьбу. — Женился на мне, безвольной кукле, которая призраком ходила, не ела и не спала. — Эмма развела руками. — Вот что он сделал. Джагхед молчал и смотрел на нее. Злость ушла, испарилась под жаром ее тихой ярости. Осталось лишь поражение. И та самая щемящая, болезненная нежность к страдающей душе. Не безвольная, а с зубами: казалось, если бы парни из команды сейчас ожили, он бы заново их убил. И порубил бы на куски Джейсона. — А через месяц… знаешь, есть вот люди, — Эмма хмыкнула обессиленно, — с которыми что не встреча — стендап. И ты думаешь, как такое вообще возможно? — Она театрально огляделась, будто дебютировала на подмостках театра в драме под названием «жизнь Эммы Купер». — Думаешь, почему мы живем одну жизнь, а к нему неприятности так и липнут? Так вот, этот человек — я. — Эмма криво улыбнулась и широко поклонилась. У Джагхеда закололо под сердцем. — Без понятия, почему. Но вот тебе последняя моя тайна, ты мне ничего больше не оставил, Джаг. — Руки Эммы упали плетьми, будто устали затягивать не шее петлю. Никакого предвкушения разгадки Джонс не ощутил. Только боль от чужой боли. — Мама уговаривала тоже в больницу пойти, не хотела, чтобы я ее судьбу повторила, но я повторила! — Черт. В череде хаоса он даже не успел об этом подумать. О том, что Эмма и правда, как по кошмарному учебнику, повторила судьбу матери. — А через месяц Бэтти выбросила меня из окна. — Эмма проговорила ровно. — Вот так. Ссора-то пустячная была, но она как с цепи сорвалась. И ладно, сломанная рука — не голова, но ребенок… — Эмма шмыгнула носом, спрятала взгляд. Все существо Джага потянулось к ней, но Эмма, сохраняя рисунок их танца, отступила. Даже отпрыгнула, не дав дотронуться до себя. Она уже не была холодом, но и теплом от нее больше не грело. Эмма стала костром инквизиции, готовым спалить Джонса за то, что задал неудобные вопросы. — Бэтти была не в состоянии, — продолжила она, глядя в пол, — ко мне выбежала мама. В ужасе была полнейшем, но когда я попросила позвонить в скорую, чтобы предотвратить выкидыш… — Эмма подняла на Джагхеда глаза, — она колебалась. Пять. — Шаг. — Бесконечных. — Шаг. — Секунд! — Джонс пригнулся. Не от удара, но от того, сколько всего Эмма вынула из себя в этот момент. Вынула и бросила в него. — Смотрела на меня, лежащую на земле в голых кустах смородины, и медлила. Совсем не от шока. — Эмма утробно рассмеялась. — Совсем. — Покачала головой она. — Потом позвонила все-таки, но выкидыш все же случился. Помнишь нашу подслушанную ссору, когда бесчеловечная Эмма Купер, — она вся скривилась от передразнивания, — орала на мать, что никогда ее не простит? Хотел знать, почему? — с вызовом издевательским, оскорбленным, выплюнула Эмма. — Так вот, поэтому. — Она приосанилась. Посмотрела сквозь Джагхеда. — Знаю, сокрытие этих фактов многое искажало во мне, но я имела на это право. — Взгляд ее сфокусировался на Джонсе. — Но тебе и без моих секретов искажений хватало, не правда ли? — Она шагнула вперед, Джагхед отступил. Через толстое стекло сознания стучалась новая разгадка, забытая и похороненная, о нем самом. — Когда я сказала тебе «забудь», не знала, что обладаю способностями к гипнозу, — горько усмехнулась Эмма. — Или ты решил забыть обо всем от стыда? — ее — шаг вперед, его — назад. — Еще и хватило наглости меня в убийстве обвинять, шутить по поводу найденного тела. — Взглядом Эмма не отпускала. И Джагхед падал в ее туманную серую пропасть. — Ты был там. Хватит хоронить это. Ты был там, Джаг. Мы вместе нашли тело Джейсона. Образ Эммы перед глазами поплыл. Из груди Джонса вырвался всхлип. Плотину прорвало. Это было слишком. Слишком-слишком-слишком-слишком. Он не мог тем летом думать еще и о том, что сделал. Запретил себе вспоминать и воля не подкачала. Вечер смазанный, жуткий, был закрыт на все замки, ведь его хранилище находилось слишком близко к срыву. Джонс не мог думать о том, как ушел в бешенстве с выпускного сразу после прощальной речи. Как бродил по городу, накручивал себя и не мог поверить, что вступился за Эмму, подрался впервые в жизни из-за нее. Не мог анализировать свои поступки в момент, когда вернулся в школу ночью, потеряв счет времени, и встретил там ее. Не мог вспомнить, какими оскорблениями с ходу полил Купер, не помнил, что она отвечала так же яростно. Зато помнил другое, но заставил себя забыть. Как впился в ее губы от смешавшейся в сознании ярости. Прямо на улице, на заднем дворе. Забыл, как целовал ее в плечи и шею, как Эмма отвечала недоуменными стонами, но отвечала. Не мог думать о том, как повалил ее на майскую свежую траву под звездами, как задрал короткое белое платье, исследовал ладонями бедра, как хотел ее. И задушить, и трахнуть. Не мог думать о том, как скосив взгляд в сторону, в двух метрах увидел тело. Порубленное на куски, истекающее кровью в чемоданах от Луи витон. Не мог вспомнить свое оцепенение, истерику Эммы, которая узнала браслет Джейсона на отрубленной кисти руки. Не хотел вспоминать запахи, звуки и шум того вечера; как Эмму успокаивал, вытирая ее щеки от слез, а сам говорить от ужаса не мог. Просто не мог. Не хотел, чтобы снились кошмары о том, как Эмма первая пришла в себя. Говорила что-то о том, что у Блоссома были разборки с криминальными личностями, чтобы Джагхед уходил скорее, ведь на него тоже могут обратить внимание. Не хотел видеть в снах то, какой она была собранной, даже распадаясь на части от боли, просто не мог. Думать о том, что Эмма его тогда защитила. Потому что Джонс вернулся домой и узнал, что Джеллибин ушла. Это его сломало. И вечер вместе с поцелуями, кровью и пеплом ее волос в этот разлом провалился. Воспоминания яркие и больные отразились в его глазах. Стало трудно дышать, Джонс схватился за грудь, но заставил себя остаться в реальности. Эмма это увидела. И разочарованно, довольная собой, улыбнулась. — Надеюсь, душа теперь твоя спокойна на счет моей разгадки. — Бесцветно проговорила она. — Не за что, и пошел нахер. Эмма развернулась и пошла к выходу. Плевать ей было на психопата-убийцу, на мертвых сокомандников Блоссома, на все было плевать. — Стой. — Джагхед не шелохнулся, одно единственное слово произнес тихо, но Эмма услышала. — Что?! — Гаркнула она, развернулась и приготовилась к бою. Осеклась, когда Джонс поднял на нее взгляд. В нем изменилось все. Потому что Джагхед впервые не сражался. Ни с кем. Ни с образом Эммы Купер за справедливость. Ни с Эммой за еще один секрет. Но главное, он больше не сражался с собой. Готов был проиграть главному противнику. Тому, кто полтора года запирал в себе стыдные чувства. Тому, кто боролся с наступлением новых. Тому, кто боялся, стеснялся, тупил, боялся быть зависимым. Тому, кто пережил уход сестры за сутки, потому что было не по статусу. Тому, кто всю жизнь пытался дорасти до образа мужчины, сформированного его семьей. Тому, кто гнобил, оскорблял и называл слабаком. Тому, кто ничего не сделал, когда Джеллибин дралась с отцом и тому, кто его, школьника, за это стыдил. Тому, кто бросил писать. Тому, кто не мог выкинуть Эмму из головы и сжирал себя за это. Сегодня Джагхед Джонс Третий сложил оружие и проиграл сам себе. Признал без ожидания взаимности, что готов свою жизнь посвятить не себе. Джагхед подошел к Эмме. Не трогал ее рук, не ласкал взглядом. Эмма замерла. — Ты уже никогда не перестанешь быть важным человеком в моей жизни. — Проговорил он тихо и твердо. — Никогда. Я долго тебя из головы выкинуть пытался, но уже поздно — из сердца ты точно никуда не уйдешь. — Джагхед всем собой хотел показать ей, что он может быть дураком, но Эмме не стоит жалеть о том, что открылась. — Можешь меня презирать. Но знай. Я все брошу и приду к тебе, когда ты позовешь. В любой отрезок жизни, даже через тридцать лет. Я брошу всех. — Голос Джонса был убедительным. Тень его, кажется, разрослась. Эмма не дышала. — Ради тебя. Писателю положена патетика, так что вот тебе моя клятва: моим выбором всегда будешь ты. — Это была не просто слепая вера в свои слова. Это были полтора года мучений, приведших к этому признанию. — Сложная, противоречивая, иногда пугающая. Даже если мы больше не заговорим. Я отдаю тебе свою гордость и будущее. В любой ситуации. Считай это любовью, служением, чем хочешь — не придумали еще слова, с которым на губах я готов целовать твои руки. — Смелость по-настоящему мужская говорила в нем. Смелость признать свои чувства и в век перебора кому-то себя посвятить. Признать, что зациклился, зависим. Признать, что никогда не отпустишь. С холодной головой раствориться в человеке и позволить себе думать о нем. Не презирать себя за мысли и чувства, использовать во вдохновении, жить на топливе подобном и ничего не просить взамен. Как Квазимодо беречь свою Эсмеральду, служить ей и довольствоваться только этим, потому что такой вот ты. Тебе этого достаточно. — Даю тебе эту клятву, даже если ты не захочешь ее принять. — Лицо Джонса было ровным. Взрослым. — В любой день, в любой год — ты всегда будешь важнее всего. С загадками или без, с улыбкой и в ярости. Пока, вероятно моя смерть не разлучит нас. — Уголок губ его дернулся. — Вот, что. Эмма смотрела на Джагхеда широко раскрытыми глазами и не могла поверить, что он всерьез, не могла это принять. Пугало то, с какой ответственностью Джаг произносил слова. Иногда так бывает: ты просто знаешь, что человек не врет. Даже сам себе. И обещание сдержит. Эмме было невыносимо принимать подобное отношение, отблески которого горели порой в Бэтти. Было чудовищно странно понимать, что кто-то, кто знал тебя в ненависти, все равно хочет с тобой быть. Не в романтическом плане, здесь было нечто другое, большее. Между ними всегда было нечто большее. Поэтому Эмма выдохнула. И слабо кивнула. Джагхед медленно притянул Купер к себе и обнял. Пообещал себе, что через десять секунд вспомнит о телах, угрозе, ограблении, забьет тревогу и все решит, но пока он обнимал Эмму, с которой они подписали негласный договор: всегда помнить, что между ними произошло. И никогда не обесценивать. В реальность Джонса вернула вибрация телефона. Они с Эммой посмотрели друг на друга, без слов решили, что поговорят потом. Было нужно возвращаться в эту, земную жизнь. Не ту, что они разделили на двоих в переживаниях. Джагхед разблокировал экран и онемел. Писала Джеллибин.