Ванильная смерть

Темная, горячая и бездыханная ночь окутала троих. Парни из «группы поддержки» остались в оцепенении, даже для бывалых лиц было тяжело оглядывать место побоища. Джонс был собран, чеканил шаг и с холодным удовольствием ощущал, как по телу разлилась запоздалая мобилизация. Зрение было четким, мысли чистыми, рефлексы отдавались в сжатых кулаках готовностью. Фэнгс по правую руку, наоборот, хмурость свою потерял. После увиденного на складе никак не мог перестать нервно усмехаться. — Меня, конечно, радует, что ты так спокоен, мистер Джонс, — склонил он голову на бок, будто разглядывая механизм титановой уверенности вчерашнего юнца, — но также в равной степени это пугает. — Возбужденно, беспокойно улыбнулся Фэнгс. Джагхед остановился. Эмма встала рядом. Обещание помнить о всех движениях души скрепило их вместе. — Ты раньше видел трупы? — Джонс засунул руки в карманы пальто, обжегся о холодный металл пистолета. Он совсем про него забыл. — Нет. — Покачал головой Фэнгс и развел руками, мол, разве это не очевидно? — Таких — нет. Только мёртвого бомжа, — нервозность стыдная и неуместная сковала его жесты. Фэнгс был бывалым к своим двадцати восьми. Многое повидал, правда многое. Но не такое. Состоял с малолетства в уличных бандах, затем работал на серьезных людей, вроде русского, от одного взгляда которого, — когда тот этого хотел, — не то, что кровь в жилах стыла — кал превращался в бетон прямо в кишках. У него на службе Фэнгс делал всякое. Делал и до этого. Но работая на теневого авторитета, — Фэнгс сам не знал, кем тот был, но про себя называл его так, — он и представить не мог, что по-настоящему будет бояться вчерашнего школьника. Того, что за ним стояло. В серой зоне беззаконья все было проще. Даже в ломании монтировкой коленей должников была своя, — особая, — но все же система. Эмоции не вставали на первое место, необязательных отсеивали, за слова отвечали. Даже война: страшная, уродливая, была понятна. Она имела врагов, план и вероятность успеха. Поэтому столкнуться с чем-то, что чудовищной каракатицей психоза вползло в жизнь Джагхеда и в его соответственно, было так пугающе. Нечто, не поддающееся логике, нечто, не связанное с местью, выгодой или бизнес-игрой. Нечто, родившееся в голове психопата, действующего так. Но Джонсу, похоже, было не привыкать. Он смотрел на Фэнгса спокойно, даже с ноткой веселья, — не нервного, настоящего, — и как и отупевшее от ужасов черной ленты новостей общество, уже ничему не удивлялся. — Ну, а я видел. — Пожал Джагхед плечами. Эмма рядом с ним коротко улыбнулась. — После шестого трупа за полгода, как после очередной автомобильной аварии: думаешь не о том, как было страшно, а сколько покроет страховка. — Они продолжили путь. — Как говорил один писатель: человек такая тварь — ко всему привыкает, — дернул Джонс уголком губ и краем сознания сам себя похвалил за колкий, но верный настрой. — Возьму на заметку, — буркнул Фэнгс. — Подожди до утра с полицией. — Положил ему руку Джонс на плечо. Смешно: при ограблении командовал он, при найденном побоище взял на себя командование Джонс. — Если объявилась Джеллибин, значит, правила игры изменятся, — напряженно глядя в темноту, проговорил Джагхед. Фэнгс собранно кивнул. Декабрьский бесснежный ветер хлестал по щекам, забирался под ворот и холодил грудь. Уши жгло от порывов, пыль на обочине закручивался в маленькие смерчи. Ночь кричала Джонсу: поторопись. Кровавый танец — только начало. Смелая вьюга подталкивала в спину, руки немели, пока тело двигалось по сюжету линии жизни дальше. Эмма тронула Джага за руку. — Ты ей не ответишь? — После того, как Джеллибин написала «Друзья тебя ждут у Попса», Джонс только сглотнул. Выпрямился и собрался. Эмме захотелось его обнять, быть под защитой. Но ночь сгущалась и она понимала: в безопасности не был никто. Ни ее сердце, ни ее голова, за поворотом которую оттяпать мог психопат, подражающий Джеку Торренсу. — Ни одного вопроса не задашь? Не позвонишь? Эмма заглянула в глаза парня, пытаясь понять, бравада ли его состояние, водевиль или правда. — Она не отреагирует. — Просто ответил Джагхед. Эмма поняла — не бравада. — Сначала я должен сделать, как она сказала. Джеллибин не любит наматывать сопли на кулак. — Слабо улыбнулся он, подходя к ограде, но у ворот застыл. — Отец?.. Джонс старший стоял в воротах, как страж на пути к неизвестному. Эмма отошла в сторону. Джагхед остался стоять. Отец сейчас был тенью того, с кем Джаг в пятистах метрах, среди изуродованный тел, перестал сражаться. Тем, кому всегда было недостаточно, не так, не вовремя и не к месту; тем, кто выписывал пособие вместо зарплаты, закатывал глаза и говорил «не мужчина». Джонс старший сейчас был тенью Джага. И этого боя было не избежать. — Что здесь происходит? — сухая, жилистая фигура отца говорила голосом неподходящим, глубоким, звучным. Джонс шагнул ему навстречу. Мобилизации перед сражением не было. Лишь ровная, родниковой водой умывающая его уверенность. Благодаря Джеллибин Джагхед рано познакомился со спаррингами, лет так в шесть. Помнил доводящий до тошноты мандраж, когда его, рослого, ставили с мальчиком на пять кило тяжелее. Какими значимыми были тогда эти пять кило! Джагхед помнил, как всю неделю перед боем за медаль пихал в себя еду, — преимущественно булочки, ведь ему казалось, что вздутый живот — килограммы, после чего страдал острыми запорами, — чтобы набрать вес. Но булочки не помогли, а противник на два сантиметра выше, — два! — пугал до слез. Но Джагхед вышел на спарринг. Боролся отчаянно, но проиграл, когда мальчик, — Энтони Словинский: имя это Джонс не забудет никогда, — сел задом ему на голову и Джагхед от паники начал задыхаться. Медали за упорство ему вручили две: и золотую и серебряную в утешение. Тогда Джонс понял, что будет пытаться еще. Каждый из последующих разов сопровождался тем же мандражом: тугим, бурлящим в животе, тошнотворным. Под боксерскими перчатками не видно было мелко-вибрирующих от ужаса рук, зубы за капой не стучали — Джагхед шел в бой. До последнего момента. Не спарринга, а живой драки, первой — тогда, на выпускном. В тот момент Джонс не думал о преимуществе в весе противника, — со временем оказалось, набрать вес ему так и не суждено, он пошел субтильностью в отца, — просто бил. Сотни выворачивающих наизнанку паник перед боем в какой-то момент сложились в уверенность. Навык. Джонс знал, как бить. И по зубам, после всех поражений, получить не боялся. Вот и сейчас. После всего страха и стыда, пережитого перед самым страшным и родным человеком — отцом — Джонс уже не боялся. Выпрямился во весь рост, тень его выросла и что-то внутри зазвенело чистой, натянутой струной. Не как в первые дни в школе. Не как перед разговором с Эммой, без фальши — нотой верной, непоколебимой и долгой, как под педалью рояля. Джонс ответил спокойно: — Что происходит? Проблема, которую уже решают. — Шея уже болела оглядываться на авторитет отца при каждом принятом решении, как делала Джеллибин и по ее стопам он. Классический, острый вопрос отцов и детей должен был подойти к концу. Сейчас. — Тебе Фэнгс сказал? Джонс старший сжал челюсти. — Меня больше интересует, почему не сказал мне ты. — Родительский укор, болезненный и сминающий в кулаке всю личность, прозвучал осуждающе, недовольно. Даже брезгливо, с «как ты посмел» между строк. Но у Джага внутри впервые не сжалось ничего. Он прямо посмотрел на отца. — Потому что не счел нужным. — Просто ответил он. — Потому что это больше не твоё дело. — Слом произошел. Матрица социальная пошатнулась плитой на шаре мироздания и мяч подала Джагу. — Я тебя уважаю, па. — С уверенной любовью, принятой и беззлобной, Джонс подошел близко к отцу. На расстояние удара. Впервые. Даже Джеллибин так сделать не могла. — Но ты должен принять решение. Либо будь с нами: с бизнесом, семьёй. Либо отойди в сторону, не садись между стульями. — Джагхед говорил без вызова, так, чтобы помочь отцу услышать. Человеку, всю жизнь тянувшему на себе ответственность за многодетную семью и бизнес со сложными решениями; человеку, который забыл, что такое «выходной»; человеку, который его вырастил, но не отпустил. — Уважай меня и свой выбор тоже. — Джагхед смотрел в глаза отцу и не ждал удара. Больше не ждал. — Джеллибин ушла именно из-за этого. А я с недавнего времени поумнел и учусь на ее ошибках. — Улыбка примирительная дернула Джонса младшего за уголок губ. — Так что садись в машину и езжай домой. — Джагхед вздохнул. Выпустил из легких и направил к папе мольбу на понимание. Без эго, принципов и оговорок. — То, что твои дети стоят на твоих плечах и опыте — не оскорбление. Это успех. Отец смотрел на Джага не мигая. Взвешивал. Также быстро, остро, как в свое время он включился во взрослую жизнь, принимал сложные решения и взялся нести ответственность, также скоро, сжато ему нужно было отступить. Признать, что сын прав. Допустить, что справится. Отпускать оказалось гораздо сложнее. Выйти из гонки, выключить думалку, распределяющую бюджет, тревогу за детей и будущее. Но глядя перед собой, маленького, юного Джага, любившего макраме в свои долбаные двенадцать, старший Джонс не видел. Он видел мужчину, ответственность у него перенявшего. Мудрого, с силами ошибаться и ошибки исправлять. Того, из-за кого не страшно будет все отпустить. Джонс старший кивнул. Протянул сыну руку. И этим рукопожатии отпустил его во взрослую жизнь.

***

Джагхед вел машину быстро, но бережно. На переднем сидении смотрела в телефон Эмма. Отец после разговора Джага деревянно, как обычно, приобнял, и уехал домой. Фэнгс с парнями остался на объекте: Джонсу нужно было приказ сестры отработать самому. Не в одиночку — с Эммой. То, что они были связаны, теперь ощущалось даже кожей. Все умозрительные «а что, если», треснули и растворились вместе с заиндевевшими лужами под колесами джипа. Звякнул телефон. Джонс попросил Эмму прочитать сообщение. «Ты был прав», — писал Фэнгс. Джагхед улыбнулся. После разговора с отцом, под гнетом разгадок и еще недоступных тайн, нечто внутри Джагхеда пришло в движение, стянулось в узел и распустилось. Ниточки нового восприятия ушли в руки, пальцы, расплылись гармонией в мозгу и оставили Джага в покое. В этот момент пришла догадка: может, ограбление было лишь привлечением внимания? Чтобы он нашел оставленную маньяком экспозицию? Может, оружие ему не было нужно, может он вовсе не знал, что в ящиках, ведь дело было в другом? Сообщение Фэнгса догадку подтвердило: ящики нашлись сгруженные в канаву в километре от территории складов. Как минимум, кара от заказчиков им больше не грозила. Оставалось разобраться с телами и полицией. Звезды за тучами подмигивали: сегодня ты все поймешь. Ночной город они пересекли быстро. Джагхед держал руку Эммы, второй рулил и смотрел на дорогу. Настала ее очередь примириться с семьей. Абсурдная догадка о том, что тела разбросать на складе могла мама, не шла из головы, хоть и была очевидным бредом. Эмма не могла ей не позвонить. Сонное лицо мамы-Купер загорелось пикселями на экране. — Ма… — жалобное, родное слово застыло у Эммы на губах. Элис Купер проморгалась, спохватилась. — Да, солнце? Все в порядке? Ты где? — материнская тревога сквозь экран разлилась по салону. Час ночи: дочь неизвестно где, звонит и впервые за год обращается к ней без криков. Джагхед сосредоточенно вел машину. — Я с друзьями, все хорошо. — Поспешила успокоить Эмма, затем осеклась. Слова чудовищные, рвавшиеся с губ, были наполнены непозволительной надеждой на определенный ответ. — Ма… ты бы убила Джея? — Эмма проглотила болезненный вой, с трудом подняла к экрану глаза. — Если бы могла… Спасительное «бы» было призвано снять часть ответственности на надежду. Призвано стереть из памяти чудовищную догадку и узнать, — спустя столько лет, — убедиться, достойна ли она этого. Узнать, что даже ошибка стоит возмездия. — Что ты… — Элис охнула, села на кровати, затем, судя по шуршанию, покинула спальню. Села на кухне, лицо ее озарил теплый свет. Родное заспанное лицо, остро смотрящее на дочь в перепутье. — Ма… Просьба не спрашивать, не уточнять, повисла в промежутке километров, их разделяющих. Мольба понять, понять сейчас горела в Эмме слезами в уголках глаз и хрипотой голоса. Молитва беззвучная не выяснять причины, не разглагольствовать, а просто ответить. Без оглядки на мораль, жизненный опыт и все, что было «до». Мама-Купер дочь поняла. Приосанилась, проснулась и кивнула. — Да. — Без сомнений. — Я бы сделала это. — Теплый кухонный свет разом высветлил все морщины на ее лице. Видимые и затаенные, прорезавшиеся от ночей слез, обиды и страха. — Ты уже даже можешь понять мою боль. — Вздохнула она. Твердо, как может только мать. — Конечно, я бы убила за своего ребенка. Извращенно и с удовольствием. Эмма шмыгнула носом, утерла рукавом сбежавшую слезу. — За меня? — За тебя в первую очередь. — С жаром ответила Элис. Подалась вперед, к дочери. Будто хотела сжать ее в объятиях через экран. Но остановилась, поджала губы. — И за себя тоже… — градус откровений не позволял разбавлять коктейль признания. — Однако, я не могу злиться также, как ты. Ведь мне дано было избавление. — В голосе матери зазвучали слезы, она сглотнула, но продолжила говорить с рвением наконец до дочери достучаться, прорваться сквозь бетонный блок обиды и недоверия. Мать ради своего ребенка бросалась сейчас грудью на амбразуры жестких слов, злости хаоса и их оскорбленного «до». На настоящие, из битого стекла и бензина, бросилась бы тоже. Жила моментом, забыла обо всех вчера и думала только о «завтра». — У меня было, ради чего ты всем можешь простить все. — Элис помолчала, устремила на дочь через экран предельно внимательный взгляд. — Это избавление, означающее «цельная» и «душевная», я назвала «Эмма». — Купер не выдержала и сдавленно разрыдалась. Мама Купер тихо заплакала тоже. — Солнышко, прости меня. — Элис не вытирала слезы — позволяла им течь по лицу, смывая кошмар в отношениях с дочерью. — Я не имела права на эту слабость, я должна тебя поддержать, просто в тот момент… Эмма всхлипнула, сквозь слезы улыбнулась и кивнула впервые понимающе. — Тебе самой было семнадцать. Эмма впервые подумала об этом. О том, как маме было страшно и больно, она размышляла с двенадцати лет, тогда даже не имея полного представления о трагедии, но она никогда не думала о… — Да. — Скупой, болезненный кивок потребовал усилий всего организма. — Но дело не в этом. — Уверенно произнесла Элис. В голосе ее было столько живого огня, что Эмма неосознанно вжалась в кресло. — Мы об этом так толком и не говорили. — Вина разлилась по глотке приторным красным сухим, которым Элис душила вечерами боль, горящую в глазах Эммы с момента, когда она по чудовищной случайности все узнала. В двенадцать лет. — Я не буду отрицать, что когда узнала, что у меня появишься ты, была в ужасе. — Ровно, бесстрастно проговорила она, не оглядываясь на крупные слезы Эммы, не стекавшие — падавшие по щекам. — И страшно было, я злилась, много чего. Но когда ты появилась… все это перестало иметь значение. — Эмма во все глаза смотрела на маму. Это признание, Джагхед понимал, стоило всех обещаний «долго и счастливо». — И самое главное, — уверенность в голосе Элис была наполнена такой же спокойной мольбой на понимание, как полчаса назад у Джага перед отцом, — несмотря на то, что я тревожилась, плакала и наверное ещё до рождения оставила тебе травму, — пожухлая ухмылка в сторону психологов, — я… — собраться с силами, — никогда от тебя не отказывалась. Несмотря на мой тебе тогда ужасный совет, я ни секунды сама не думала о том, чтобы от тебя избавиться. — Из груди Элис вырвался душещипательный вой, который она тут же проглотила. — Не важно, как твоя душа пришла ко мне, ты сразу была моей. — Выпрямила мама спину и дала обещание это со всей ответственностью. — Метания семнадцатилетнего напуганного сознания не в счёт. За всеми этими страхами я любила тебя с первой секунды. — слезы в ее глазах высохли. — И никогда не перестану любить. Эмма никогда не думала о том, что сама действовала также. Перед всеми своего не родившегося ребенка защищала, вопреки всему дралась за возможность, и за всем страхом любила его. Значит, это было возможно. Значит, и ее любили тоже. Эмма расплакалась в голос. Часто кивала, шмыгала носом и улыбалась сквозь слезы. Она свое избавление получила тоже.

***

Джонс лихо припарковался у здания, почти совершив полицейский разворот. Они с Эммой выбрались в самые темные часы на встречу: внутренние вопросы встали на рельсы решения, оставалось закрыть насущные внешние. В окнах «Попса» было темно: горела лишь одна настольная лампа. Джагхед обернулся на Эмму, достал из кармана пальто пистолет. Снял с предохранителя. Джеллибин он доверял, но следующий за парой по пятам сталкер-маньяк заставил быть настороже. Джонс кивнул Эмме, она ответила тем же, прислонившись к стене у двери спиной. Больше не было пререканий на тему, стоит ли эту дверь открывать. Не было споров, упреков и тяни-толкай. Только собранность, готовность к опасности и синхронизация мыслей. Джонс вошел в прихожую забегаловки, Эмма тенью скользнула следом. Но как только раздвинулись бусинные занавески, плечи Джага опустились и он шумно выдохнул. — Что происходит? — Джагхед оглядел друзей, заходя с Эммой в проход между стойкой и столиками, за одним из которых сидела компания друзей. Арчи, Бэтти, Вероника и Шерил. В гробовой тишине, с освещением одной лампы, компания выглядела зловеще. Джонс переглянулся с Эммой, мазнул взглядом по молочному кафелю, желтому тюлю, в темноте отдающему в тошнотный тон, деревянную стойку и белые покрывала скатертей. Друзья не удивились: подняли на пару мрачные, какие-то скорбные взгляды. — Джеллибин так сказала, — отозвался Арчи. У Джагхеда кольнуло под сердцем, он коротко оглянулся, но нигде сестру не нашел. Разве что она пряталась под столом, но такие шутки были не в ее стиле. Эмма настороженно покосилась на Джага, обвела жестом закрытый на ночь ресторан. — Но как? Бэтти сложила руки на груди. Не в оборонительном жесте, но чтобы набраться уверенности для последующего диалога. Ему предстояло быть, Джагхед чувствовал. Друзьям не хватало разве что растяжки над стене «интервенция», как в ситкоме. — Я тут подрабатывала менеджером, — отозвалась младшая Купер, — у меня остались ключи. Джонс было открыл рот для нового возмущения, пока незаметно за спиной ставил пистолет на предохранитель и убрал с глаз друзей оружие в карман, но его жестко оборвала Лодж. — Сядьте. — Твердый тон Вероники не терпел возражений. Джонс переглянулся с Эммой, которая тоже дышала настороженным недоумением. Они опустились на заранее приготовленные стулья в торце стола. Джагхед все еще скользил взглядом по темным углам и окнам, выискивая готовый напасть силуэт. — Надо поговорить. — Вероника заново привлекла их внимание. — Мы за вас волнуемся. — Волнуетесь?! — смешок вышел вызывающим, презрительным, недоуменным и даже обиженным. Они не только все врали, что имели с Джеллибин связь, — даже у Джага не было! — но и не пытались даже объяснить, что происходит. Джонс пообещал себе, если друзья сейчас их с Эммой начнут распекать на тему «зря вы вступили в расследование причин убийства, это опасно»; если они вытащили их с Эммой с места убийства ради никому ненужных увещеваний, он разобьет Арчи лицо. Девчонок-то нельзя трогать. Однако осуждающее, тревожное выражение лица четверо в равной степени делили между собой. Бэтти стала старше на двадцать лет, мрачно смотрела перед собой и коротко кивала на слова Лодж. Арчи горел на дне глаз привычной виноватостью напополам с готовностью вступить в бой ради родных. Лодж в лучших традициях гордо держала осанку и скрывала за твердым тоном переживания. Шерил отсутствующим взглядом смотрела в стол. — Да. — Не теряя настроя, отрезала Вероника и встретилась взглядами сначала с Джагхедом, затем с Эммой. — Вы полезли в дело Джейсона. — У Джага скрипнули челюсти. — Мы боимся, что вы можете влезть во что-то страшное по глупости. Джонс не выдержал, со скрипом отодвинул стул и резко поднялся, взбешенно сжимая кулаки. За него высказалась Эмма. Она не бесилась: как умела — презрительно закатывала глаза, закинув руку на спинку стула и ногу на ногу. — Поздновато вы спохватились, — с понятной лишь им двоим иронией заметила она. Джагхед чуть успокоился, поймав ее настрой. И оторопел, когда в тяжелой истине у Лодж перенял право голоса Арчи. — Мы хотим, чтобы вы перестали гоняться за призраками. — Сухо, отрывисто проговорил он в пустоту, не смотря ни на кого. Бэтти кивнула. Сглотнула и призналась: — Потому что Джейсона убили мы.