Дождись меня и не промажь

Конечно, он узнал Криденса. Тонкие запястья, худощавое тело, печать страдания и испуга на лице — все это врезалось ему в память еще с 1939. С того самого теплого денька в ресторане на территории еврейского гетто, куда Персиваль отправился ради развлечения. Если бы Персиваль был верующим, он точно поблагодарил бы Бога за то, что Виганд направил его с заданием именно в Треблинку. Миссией был, разумеется, не черноволосый комок нервов, изредка всплывавший в сознании Персиваля жгучим желанием, а штурмбаннфюрер Хансен. В 1939 году еще перед началом программы «Т-4»¹ в один день Хансен потерял любимых жену и сына. Маленький Вильгельм Фридрих Хансен страдал весьма неприятным заболеванием - водянкой головного мозга. Суть ее заключалась в том, что голова шестимесячного Уилла опережала развитие остального тела во много раз; некрепкий череп разрастался до невероятных размеров. Хансен, привезший сына и не отошедшую от простуды (полученную еще при беременности) жену в злосчастную Лейпцигскую клинику, собственноручно подписал им смертный приговор одним своим визитом в медицинское учреждение. Все это Персиваль слышал от руководителя Национал-социалистического союза врачей Леонардо Конти на общем собрании офицеров в рейхсканцелярии, где всех их вводили в курс программы «Т-4». Историю штурмбаннфюрера Хансена, в глаза которому врачи лгали больше двух месяцев, убеждая, что Вильгельм и Анина лечатся и уже идут на поправку (а на самом деле давно умерщвлены лошадиной дозой барбитуратов), Конти рассказывал с колоссальным возбуждением. Эта не самая воодушевляющая история сначала будоражила кровь членов того самого собрания в рейхсканцелярии, позже достигла ушей унтер-офицеров, а потом, как и следовало ожидать, перешла к обычным рядовым. Помимо новости о смертях жены и сына офицера Хансена распространялся еще один слух: будто штурмбаннфюрер является завербованным Британией шпионом. Между рядовыми и даже офицерами то и дело обсуждалось лояльное отношение Хансена к заключенным, будь они даже евреями. Персиваль считал, что слухи из воздуха не берутся и что для них должны быть основания. Он и сам видел, как Хансен не стрелял в группу евреев-контрабандистов, хотя возможность была. Вот только зафиксированных оснований для заключения или ликвидации Хансена не было. Именно для этого его и направили в Треблинку. Однако Персиваль и представить не мог, что в этот трудовой лагерь, точнее лагерь смерти, привезут и зашуганного войной Криденса. Он стоял у входа на склад, выжидая удобный момент, чтобы улучить рядового Джерда Шнейдера в гомосексуальной связи с евреем. Он объявил штурмбаннфюреру Хансену о переводе заключенного Бэрбоуна в другой лагерь без причин и уточнений. Он не сообщил Коринн Гобер причины появления в доме зашуганного несовершеннолетнего мальчишки. Он довел до самоубийства Криденса Бэрбоуна, взяв того силой два часа назад. Глядя на искалеченное бледное тело мальчишки, оплетенное красными трубками, полковник машинально кивал на любой вопрос доктора Шмица. За молчание последнего о том, что суровый штандартенфюрер ночью приволок почти безжизненное тело еврея в клинику, Персивалю пришлось хорошенько заплатить. Но это его не волновало. Его мучил вопрос: зачем он это делает? Зачем он заботится об умирающем еврее? К Персивалю вдруг пришла ужасающая мысль, что он вложил отточенную годами репутацию в изрезанные руки немытого и зашуганного еврейского мальчишки. Что может быть глупее этого? На этот вопрос он знал ответ. Глупее этого может быть только волнение за ничего не стоящую жизнь Криденса Бэрбоуна. Он усмехнулся своим мыслям. Все, что он выстраивал годами, шаг за шагом проходя не самый легкий путь от унтерштурмфюрера до полковника штандарта, все это теперь зависело от молчания никчемного доктора Шмица. Когда последняя капля чужой крови по трубкам прокатилась в тело Криденса, и рана на животе, промытая и зашитая, скрылась под повязкой, Персиваль выпустил пулю в лоб Шмицу. Глушитель сделал свое дело: все прошло без лишнего шума. Коринн Гобер подтвердит его присутствие дома в ночь с 16 на 17 августа. Беспокоиться не о чем. Какая удача, что эта уже не юная особа, больше года работавшая в поместье Персиваля, никогда его не предаст. Персиваля воротило от нее, он не понимал ее женской слабости: Коринн отворачивалась, когда Персиваль убивал на пороге собственного дома, с брезгливостью застирывала его окровавленную форму, будучи невольной хранительницей его самых отвратительных секретов, но продолжала любить. Персиваля неприятно удивляла ее незрячая любовь. Гобер потеряла всю семью во Франции: он видел, как престарелых родителей Коринн расстреляли. А Коринн видела его, курящего недалеко от места расстрела. Завороженная то ли смертью родных, то ли его суровой мужской красотой, она подошла к нему тогда и спросила, нет ли для нее подходящей работы. Это искренне рассмешило Персиваля. И вот сейчас Коринн Гобер в халате не первой свежести и накинутой на плечи шали сидела за рулем недавно приобретенной Персивалем машины и старалась не оборачиваться. Он догадывался почему. Она не могла не слышать стенаний Криденса. Да и ради сохранения ее жизни он никогда бы не стал рисковать репутацией. Озлобленные, голодные псы у поместья встречали нерадостным лаем. Персиваль заметил, как кутается в дряхлую шаль Коринн, и в этот же миг поймал себя на мысли, что абсолютно не хотел заходить в дом. Причин не заходить туда не было. Руки под тяжестью Криденса начали неприятно ныть: Персиваль давно не спал. Усталость брала свое. В тот короткий миг, когда Коринн высвободила руку из-под шали, открыла тяжелую дверь и вопросительно посмотрела на хозяина поместья, вниманием Персиваля завладел маленький медный медальон на шее экономки. Медальон был закрыт, но он точно знал, чьи фотографии мадам Гобер хранит у самого сердца. В тот момент судьба Криденса была решена. Персивалем завладело чувство ненависти, оно глубоко поселилось в его душе. Этого тощего мальчишку он собственноручно достал из ада, но Криденс мечтал туда вернуться! Что ж, он исполнит желание мальчишки. — Коринн, забери его, отведи в любую гостевую комнату и завяжи руки простыней, — быстро протараторил Персиваль, — только не веревкой, — добавил он, закатывая глаза. — Хорошо, а вам что-нибудь нужно? — спросила она, подставив под дверь коридорный пуф, чтобы та не закрылась. — Нет, забери его! — приказал он, уронив Криденса в неуклюжие руки Коринн. Персиваль стремительно шел к кабинету. Дойдя до двери, он остановился, приводя дыхание в порядок, и начал судорожно вспоминать, видел ли он в списках заключенных Треблинки еще кого-то с фамилией Бэрбоун. Нет, Криденс прибыл в лагерь один. Простояв у входа полминуты, Персиваль зашел в кабинет и тотчас снял телефонную трубку. Трясущиеся пальцы не особо слушались, но нужный номер он набрал с первой попытки. Ответ не заставил себя ждать. — Трудовой лагерь Майданек, рядовой Беккер, — сонно отозвались на том конце. — Начальника лагеря к телефону! — стальным тоном произнес Персиваль. — А кто беспокоит? — Штандартенфюрер Грейвз. Стремительное «слушаюсь» съело слышимое копошение рядового. Через полминуты их все-таки соединили. — Комендант трудового лагеря Штургоф. — Первая партия евреев, привезенных вчера, еще не умерщвлена? — Нет, полковник Грейвз, мне приказали завтра утром... — До моего приезда не трогать заключенных с фамилией Бэрбоун, с остальными делайте что угодно - не дал договорить коменданту Персиваль. — Но гер Грейвз… — обратился на старый манер Штургоф. — Я сказал «не трогать до приезда»! Персиваль повесил телефонную трубку. Но в порыве распирающей злости вновь поднял и с силой ударил ей по аппарату еще два раза.

* * *

Криденс долго не приходил в себя. Спустя пять дней с момента неудавшейся попытки самоубийства черноволосого мальчишки Персиваль, наконец, услышал желанные слова: — Месье Грейвз, Криденс проснулся, — оповестила мадам Гобер, чуть приоткрыв дверь в кабинет Персиваля. — Хорошо, спасибо, Коринн, — нервно отозвался он, пробегая глазами утреннюю газету. Дождавшись, когда Гобер дойдет до кухни (ее тяжелые шаги всегда были хорошо слышны), Персиваль незамедлительно поднялся наверх. Без стука он прошел в гостевую комнату и пристально посмотрел на бледного Криденса, лежавшего на боку и свесившего на пол руку. Коринн, очевидно, уже успела развязать простынь, заменявшую веревку. Поза Криденса выражала искреннюю незаинтересованность в проходящей мимо жизни, но Персиваль знал, что подействует на него лучше любой иной встряски. — Поднимайся, мы должны кое-куда съездить. И на удивление Персиваля Криденс тут же начал копошиться в простынях. Мальчишка без пререканий встал, держась за спинку кровати, и тут же начал одеваться. Благо Коринн удосужилась сложить готовую стопку одежды на прикроватную тумбу. Чистая рубашка мальчишки с пришитыми пуговицами сидела более чем опрятно, а вот штаны, ранее принадлежавшие Персивалю, висящие на тонких бедрах Криденса, совершенно не смотрелись. Но делать нечего. — Идем! — приказал Персиваль, пропуская мальчишку вперед. Тот сам, без подсказок медленно спустился вниз, дошел до входной двери и остановился, чуть повернув голову вправо. Но так, что Персиваль глаз мальчишки не увидел. — В машину, Криденс, — подсказал он ледяным тоном. Ехали молча. Криденс даже не смотрел в окно. Персиваля это не напрягало, но отрешенность во взгляде мальчишки не предвещала ничего хорошего. Он понимал, что то, что было на душе у Криденса перед тем, как тот порезал себе вены, по кусочку убивало мальчишескую душу. Однако такая отрешенность ему была не по нраву. И он знал, как с ней справиться. Еще ночью Персиваль понял, что ему хотелось ненависти мальчишки, его эмоций. И он добьется этого. Любой ценой. Майданек встречал неприветливо: моросил дождь, сонные рядовые на посту ковыряли землю ногами. — Штандартенфюрер Грейвз, — представился Персиваль, — этот, — он кивком указал на стоящего рядом Криденса, — со мной. — Вас ждут. Я проведу, — сказал один из рядовых и вышел вперед. Майданек наводил тоску. Лагерь не вписывался в мир зелено-желтых полей Варшавы, тяжелые заборы с колючей проволокой наводили ужас. — Полковник Грейвз, рад встрече! — поприветствовал комендант лагеря, выползший из небольшого домика рядом с постом охраны. — Гер Штургоф, немедленно начинайте погрузку заключенных в газовые камеры. Среди первой партии обязательно должны быть евреи с фамилией Бэрбоун. — Нет… — Персиваль услышал сдавленный стон сбоку. — Немедленно! — приказал Персиваль, сжав стальной рукой плечо Криденса. Комендант незамедлительно отдал приказ подчиненным. — Вы не… Не будете этого делать… — сдавленно просипел мальчишка, глядя на свое плечо. В тот же момент рядовые начали выгонять людей из бараков. Персиваль наблюдал за мальчишкой, ловил каждую эмоцию, каждую морщинку на бледном лице. — Мам! — вдруг крикнул Криденс. — Мама! Мать и сестра мальчишки подняли головы. Их пораженные взгляды удивили его. Казалось, в них отражался миллион эмоций: от страха до всепоглощающей любви. «Очевидно, материнский инстинкт». — Криденс! — сипло крикнула девочка, но тут же получила по лысой голове рукой в форменной перчатке Рядовые знали свое дело, загоняя обезличенную массу в черной одежде в барак с табличкой «Душ». — Криденс! — крикнула мать мальчишки, скрываясь за толпой заключенных. — Мама… — просипел тот, дергаясь в сторону газовой камеры, но тяжелая рука не дала Криденсу сдвинуться с места. — А теперь подождем, — злостно улыбаясь, сказал Персиваль, прижимая Криденса к себе, захватывая в кольцо рук, так, чтобы тот точно не смог вырваться. Стоящий рядом комендант как-то хитро улыбнулся, глядя на это. — Завели ручного зверька? Но Персиваль не стал обращать внимания. — За что? — тихо спросил Криденс, не глядя на него. — Я вытащил тебя из самого настоящего ада: тебя убили бы в Треблинке следующим утром! Я, — он сделал акцент на этом слове, — я вырвал тебя из рук смерти, подарил жизнь, — прошипел Персиваль, стараясь приглушить свой голос. — Я не… — Я подарил тебе жизнь, а ты, неблагодарная сволочь, даже не понял этого! А сейчас заткнись и слушай, — Персиваль развернул Криденса в сторону небольшого барака, откуда доносились стоны и крики. Десятки невинных людей там, в газовой камере, задыхались и мечтали о жизни. О жизни, которой Персиваль наградил этого убогого щенка! — Нет! Нет-нет-нет! — стонал мальчишка, пытаясь развернуться, но стальная хватка Персиваля не позволяла этого сделать. — Я сказал «стой и слушай»! — повторил он, наклоняясь к уху Криденса. Через семь минут мучений людей в газовой камере и страданий черноволосого мальчишки-еврея Персиваль попросил вынести тела Бэрбоунов. Когда наскоро собранная зондеркоманда², состоявшая из трех заключенных, вынесла два неестественно выгнутых тела, Криденса стошнило желчью. Подождав пару минут, Персиваль поднял упавшего на колени мальчишку, схватил за волосы и развернул к телам. — Смотри, Криденс, и запоминай: вот что с тобой случилось бы, не вытащи я тебя из Треблинки!