nowhere
28 февраля 2017 г., 22:14
С ядреной травой, раскуренной густым сладковатым дымом, Шэрил, обдолбанная косяком и ледяной водкой, кажется самой приятной кандидатурой в первые подружки. У Мэдисон, прошедшей все круги ада иерархии первосортных сук Шабаша и Голливуда, к этому дерьму определенный иммунитет: Шэрил, в конце-то концов, делает то, чтобы должна. Стоит этой малышке хоть на мгновение отпустить хватку, как школьные коршуны заклюют и ее, и труп несчастного младшего братца.
Ожидаемого расширения сознания не происходит, и не получится, ведь Монтгомери так привыкла к дури, в ее ядовитой крови − чистый героин в микродозах, ноздри давно не зудят от забитого порошка и даже не реагируют кровотечением, а уж травка − мелочь. Зато рыжую Блэр Уолдорф выносит еще как: она скатывается до громких и некрасивых крокодильих слез, дерет глотку, словив нехороший глюк на миксе из алкоголя и марихуаны, смазывает пальцем красную помаду в уголках рта и цепляется невозможно холодными руками за локоть Мэдисон. Мэдисон передергивает. Прикосновения в ней отчаянно ненавидит вовсе не жертва насилия, нет, с той историей голливудская оторва справилась.
− Отвались в другую сторону, Линдси Лохан, − Монтгомери лениво припускает сигаретный дым и легко толкает девчонку, прилипшую к ее плечу рассадником соплей и подтеков туши. − Ебаный... Да не спи ты. Сядь.
Мэдисон чуть не прожигает обивку дивана в номере мотеля, когда Блоссом съезжает вниз до скорой отключки, а затем на второй волне опять давится слезами и бредом. Шэрил, умывшаяся коротким приказом «ступай в ванную и приведи себя в порядок» (магия − тема), выглядит хреново, точнее, не так чтобы, но Монтгомери, привыкшая к внешней неуязвимости этой ривердейловской пустышки, страдающей по брату ради правильного налета драмы, почти удивлена. Ребенок без ресниц, накрашенных так, что те стоят колом и достают до бровей, без обведенных чуть выше естественного контура губ и неестественной фарфоровой бледности кожи.
Таких, думает Мэдисон, щурясь в клубах едкого дыма, надо закатывать либо в асфальт, либо в банку и на полку, уж больно хороша, красивое летнее дитя. Когда-то о ней так должны были думать: блестящий осветленный блонд, широченная улыбка как у Джулии Робертс, сороковой размер шмоток и взгляд голодной старлетки, готовой играть хоть в массовке. Остальное пришло потом, не без вмешательства тогда еще трезвой матери, но пришло. Оседает слабой горечью на языке при взгляде на бледную тень, вспыхивает воспоминанием: скрючившись на полу, недосягаемая Мэдисон Монтгомери, переставшая отличать право от лева в пьяном бреду, убивается от жалости к себе, уходит в это состояние отсутствия, глушит все, что до двадцати процентов, и иногда заедает таблетками по рецепту.
Она с самого начала была ничем, эта девочка − тоже. Две гигантские пустоты стремительно засасывают друг друга в конце концов.
− Я знаю, что ты всю гребаную жизнь пыталась стать особенной, быть особенной, − Шэрил знает, потому что сама такая, дрожащая слабая тень, которая ловит зеркальную поверхность, множится в отражении и кажется всесильной; Шэрил хлюпает носом и смотрит ошалело на Мэдисон, словно видит впервые. − Для всех. Я смотрела твои фильмы, даже тот убогий сериал, в котором тебя выкрасили в рыжий и заставили играть главную школьную суку. Боже, я хотела быть тобой. Я правда так хотела. В то лето Джейсон помог проколоть мне уши, как у Челси Миллер.
Челси Миллер − ее героиня. Ах да, Мэдисон помнит. В финальной сцене рыжую богиню мини-юбок и открытого пупка зашвыряли тампонами как в «Кэрри», режиссер устал штамповать типичные для начала двухтысячных подростковые драмы и подсел на кислоту, Монтгомери в свои двенадцать выглядела на шестнадцать с хвостиком, а еще ничего не решала.
− Я верну твоего зомби-близнеца. − Мэдисон выпаливает с раздражением, облокотившись всей костлявой спиной о стену ванной.
Шэрил Блоссом в белом платье переливает воду за края, ткань отсырела в конец. Монтгомери не сдается в своем безразличии к миру, но думает, оправдывается: если малышка повесится на колготках из Волмарт, такой позор будет на ее руках. Не пережить.
