Я падаю вниз

Проходит неделя, и отек со скулы пропадает бесследно, как и рассеиваются постепенно последствия сотрясения. Глядя на себя в зеркало теперь, я вижу лишь впалые щеки, ставшие огромными на осунувшемся лице глаза и маленький шрам на краешке нижней губы. Смотрю на примостившийся на створке шкафа костюм, который я забрал в тот день от Паши. — Мам! — кричу, и она суетливо прибегает ко мне из кухни. В глазах такая тревога, что мне становится вдруг очень жалко нас обоих. Теперь из нас только очень долгое время сможет вытравить молчаливое ожидание угрозы. — Подошьешь мне брюки? Она хмурится, но не возражает, только едва заметно кивает. Берет вешалку с костюмом и выходит, притворив за собой дверь. Быть может, где-то в параллельной вселенной есть Леша, который сейчас собирает вещи и садится на поезд, идущий в далекий безликий Петербург. Который будет переписываться с Милой и встречаться с ней каждые каникулы, целовать ее и называть своей девушкой, потому что с ней было бы проще, было бы спокойнее. И в той же вселенной есть Паша Соколов, который будет появляться на людях с Ритой, трахать ее на продавленном диване, глушить боль и злобу в алкоголе и драках. Который однажды загремит за решетку за неудачную потасовку с местными ребятами или пойдет по стопам отца, подсев на паршивую дурь. Который не сможет вспомнить ни единого дня, когда был по-настоящему счастлив. Решение оставить и забыть, уехать и проститься навсегда, про которое я мог бы сказать, что оно правильное. Параллельная вселенная, которая и даром мне не сдалась. * * * Я прихожу на весенний бал под руку с Милой. Она красива в темно-зеленом коротком платье и со сложной прической, сооруженной из рыжих кудрей. Смеется, не обращая внимания на любопытные заинтересованные взгляды, то и дело обращающиеся в нашу сторону, что-то весело рассказывает про новую рампу в парке, про повышение отца по службе. Мила ведет себя так же естественно, как веду себя я, не оглядываясь ни разу на Пашу и его притихшую компанию, обосновавшуюся у сцены актового зала. Мы с Милой танцуем медляк, хохочем над неумелыми попытками друг друга попасть в вальсовый такт. Пьем безалкогольный пунш и обсуждаем Вовку Игнатова, который уже который танец краснеет пятнами и пыхтит, стесняясь подойти к старшекурснице Тамаре и ее пригласить. На какое-то время я позволяю себе забыть о том, что я нескладный едва оправившийся после болезни Рысик, которого чуть скрасили хорошо сидящий костюм и уложенные в художественном беспорядке отросшие светлые волосы. Мила ничуть не смущается нашей временной размолвки и ни словом, ни нечаянным взглядом не напоминает о своей невзаимной влюбленности. Она ведь очень хороший друг. Она могла бы никогда со мной больше не заговорить, но вместо этого она дарит мне легкое незамутненное счастье и удовольствие от настоящего момента. Все прекращается, когда зал погружается в полутьму на следующем же медленном танце. Милу уводит в гущу толпы застенчивый Вовка, а ко мне, оставленному в одиночестве у чаши с пуншем, подходит Паша. Черный пиджак, две верхние пуговицы на рубашке расстегнуты, а галстук приспущен, будто Паше неуютно в душащей петле официальности. И все же, несмотря на ссутуленные плечи и напряженность позы, ему очень идет строгость костюма. — Надо поговорить, — бросает он тихо. Я оглядываюсь на сцену и вижу, как Рита, теребя подол модного дизайнерского платья, смотрит на нас с легким раздражением и непониманием. Когда Рома оборачивается, чтобы проследить за ее взглядом, его глаза подозрительно прищуриваются. — Говори, — пожимаю плечами. Мне не хочется смотреть в его затравленные, полные чего-то уязвимого и больного глаза. — Не здесь, — качает головой Паша. — Наедине. — Я никуда не пойду с тобой, — заявляю твердо. — Не в этой жизни. Паша молча смотрит на меня пару секунд, будто силясь выяснить, не фальшивый ли я, а потом произносит вкрадчиво: — Ты ведь и сам знаешь, что я тебя не трону. — Где гарантия? — может, я и понимаю прекрасно, что он бы никогда не поступил так глупо после всего, что произошло, но уступать не спешу. Зверь, который дремлет внутри него, обычно не оглядывается на доводы рассудка. — Гарантия в том, что я сказал об этом Миле. Сказал ей подойти к подсобке через пятнадцать минут, если ты не появишься раньше, — вдруг отвечает Паша, несказанно меня удивляя. Я оборачиваюсь, выискивая взглядом Милу в толпе танцующих. Обняв Вовку за шею, та украдкой посматривает в мою сторону, и что-то в ее внимательном выжидающем взгляде подсказывает мне, что это правда. — Тогда пойдем. Не знаю, чего я жду от этого разговора. Но я послушно выхожу вслед за Пашей из зала и иду по пустому коридору под постепенно затихающую в отдалении музыку. Мы заходим в подсобку, скудно освещенную крохотной лампочкой под самым потолком, пыльную и под завязку набитую швабрами и ведрами. Здесь так тесно, что едва хватает места на то, чтобы дистанцироваться от Паши и не задевать его. Он смотрит на меня пронзительными поблескивающими в полутьме серыми глазами. И произносит дрогнувшим голосом: — Рыся. Скажи, что мне сделать? В этом вопросе все. И его растерянность, и тайная, едва теплящаяся надежда, и заскорузлая жгучая боль. Порвавшаяся нить чего-то правильного, обрекшего нас на исковерканное неустойчивое «сейчас». Я вздыхаю, понимая, что даже если велю ему броситься под поезд, мне не станет ни на грамм легче. — Отсоси мне, — говорю резко. Паша застывает. В какой-то момент мне кажется, что он пошлет меня нахуй, что снова ударит и уйдет, бросив попытки достучаться до чего-то прежнего. Потому что не сможет переступить через болезненную гордость, потому что не умеет и не хочет дарить удовольствие вместо того, чтобы получать его или брать силой. Но Паша вдруг становится передо мной на колени и наклоняется. Расстегивает ширинку моих брюк, тянет вниз трусы, высвобождая вялый еще член. Я смотрю с удивлением на его черную вихрастую макушку и чувствую, как он берет член в рот, как неуверенно проводит языком, оставляя горячий влажный след. Я возбуждаюсь против воли и доводов разума. Кровь приливает к паху, а сердце стучит надсадно и громко. Паша действует медленно и отрывисто. Я понимаю, что могу сорваться от одного только факта, что хочу трахнуть его рот так глубоко, чтобы вырвать из него рефлекторный протяжный хрип. Поэтому отстраняю его за волосы и вру предательски дрожащим голосом: — Ты тоже... Нихуя не умеешь сосать. Паша не выглядит уязвленным. Только хмурится и грубо стряхивает мою руку. — Не надо, — произносит жестко, глядя на меня снизу вверх. — Верни мне хоть толику настоящего Рысика, окей? — Жалкого ведомого мальчишку? — цежу сквозь зубы. Кожу, которой он успел коснуться языком, неприятно холодит. — Безвольного, лишенного гордости и обесцененного? Паша вздыхает и качает головой. — Восторженного мелкого ублюдка, — произносит он, едва выдавливая из себя слова. Через силу, потому что желание сказать сильнее любой издевки или инстинкта ломать. — Который когда-то сунул мне красное душистое яблоко в портфель на перемене и нарисовал на моей парте дебильную рожицу, подписав ее как курица лапой — «Лешка». Светлого искреннего Рысика, который добр всегда... Который добр настолько, что к этому привыкаешь как к блядской ежедневной рутине и перестаешь ценить. Его мне верни, а так можешь хоть материться, хоть побить меня, если тебе хочется. Слова застревают у меня в глотке. Он вновь склоняется к моему паху и проводит носом по линии светлых жестких волосков. Облизывает поджавшиеся яички, и я чувствую, как он щербинкой между зубов, острой, царапающейся, проходится по кожице мошонки, прежде чем прихватить ее сухими губами. Я запрокидываю голову и дышу рвано и громко. У меня встает быстро. Я даже не успеваю перевести дух, как Паша втягивает в рот открывшуюся головку и плотно сжатыми губами скользит по члену. Как его сдавленный рокочущий стон оказывается одуряющей сладкой пыткой, заставляющей резко несдержанно толкнуться в его рот. Паша сосет грубо, почти жадно. Хлюпанье громким отзвуком рикошетит в маленькой глухой подсобке, распаляя и смущая одновременно. Я вплетаю пальцы в его мягкие волосы и тяну на себя, заставляя Пашу давиться моим членом и собственной слюной. Утыкаюсь затылком в край стеллажа и издаю протяжный полный удовольствия всхлип, из-за которого Паша замирает на краткое удивленное мгновение, но тут же продолжает сосать, загоняет головку за щеку и с силой трет ее кончиком языка. Я бездумно глажу его волосы и поскуливаю, отчаянно пытаясь задавить в себе стон и зреющее довольство. Мне не хочется показывать, как мне хорошо, как сильно мне сносит крышу, но когда Паша начинает постанывать и пытается потереться собственным стояком о мою ногу, я не выдерживаю. — Паша... Он упрямо отстраняет мою руку, которой я пытаюсь его оттолкнуть, плотнее сжимает губы вокруг чувствительной набухшей головки и глотает всю сперму, когда я кончаю с громким несдержанным вскриком. Тело становится легким и непослушным от растекшейся по венам будоражащей эйфории, от притока гормонов, которые разбили реальность перед глазами на сотни ярких осколков. Я руками хватаюсь за полки стеллажа, чтобы не упасть, и смотрю вниз, на Пашу, который тщательно облизывает мой член и дрожащими руками, тяжело дыша от сбитого неудовлетворенного желания, надевает на меня сползшие до колен трусы и брюки. — Спасибо. Почему-то это говорит он, хотя слово благодарности больно царапалось, не в силах вырваться, в моей глотке. Я смотрю на белесые капли спермы на его лице и тянусь стереть липкие следы. Паша перехватывает мою ладонь и с силой сжимает, задерживая у своей щеки. И только тогда я с удивлением понимаю. Он дрожит, потому что плачет.