Родственные узы

Всё было хорошо, до момента физкультуры. Ладно, переодеться в туалете это не проблема. Проблема была в том, что физрук не разрешил отсидеться. Оно и не удивительно, я часто лажаю именно в четверг, а потом в пятницу не могу даже ходить. Ему должно быть надоело всегда делать мне поблажки. К медсестре я не пошла, та подаст уведомление о моём недомогании не только физруку, но и классной. А вот та наверняка позвонит и сообщит отцу. Проходили, знаем. Я приду домой и мне наглядно покажут, что такое "недомогание" и по какой причине я могу прогуливать уроки. Отец ненавидит, когда я пропускаю уроки. Дисциплина превыше всего. Так что я пошла на физкультуру. Люси сказала, что пошли месячные, потому я такая вялая. Она доставала меня вопросами с самого утра. Начала она с того, что я ей подарю. Потом спрашивала откуда такое красивое платье. Потом она спрашивала не нравится ли мне случаем Джек, с которым она начала встречаться. Оказало, она думала, что он мне нравится и потому я такая грустная. Доказывать, что я не грустная была глупая идея. По итогу, пришлось выдумать месячные. Свезло, что она не считает мой цикл, иначе бы догадалась, что стабильно три раза в месяц месячные не могут идти. Люси вообще чудная девушка. Очень разговорчивая. Её мысли быстрее скорости света переходят с одной на другую. Она может выдумать целую историю лишь с того, что я чихнула. Думаю, узнай она обо мне больше, она бы долго молчала, пытаясь переварить всю информацию, которую узнала. Да и Джек ей подстать, тоже балабол ещё тот. Они, когда не встречались постоянно ссорились из-за того, что оба рассказывали одну и ту же историю по разному. Теперь они заканчивают фразы друг друга, что очень бесило бы, если бы не было таким милым явлением. Они как будто читают мысли друг друга. Но когда они начинают наперебой, что-то у меня спрашивать - это апокалипсис. Я не успеваю отвечать, как за вопросом идёт ещё один. Ответ на тот они воспринимают как ответ на этот и всё. Дальше просто кутерьма. Я рада, что они хоть не сидят рядом со мной оба, иначе это было бы невыносимо. У нас вообще хорошая школа. Одна из тех, куда не берут по блату. Сюда могут поступить только умные и богатые. Нет никакого бюджета для бедных, что-то вроде стипендии на учёбу. Да и стоит один семестр не мало. Но самое удивительное то, что все классы полные. В каждом классе по двадцать человек и две параллели. Нету класса, где было бы пять-десять детей или не было бы параллели. Но младших классов в этой школе нету. Я помню, как тряслась сдавая экзамен сюда. Отец сказал, что если буду не первая, то всё лето буду зубрить до посинения. А до этого Алекс говорил, что летом мы можем поехать на море, на целый месяц. Мне тогда было одиннадцать и я помню, как плакала над списками тех, кто поступил. Я была четвёртая. Это был крах. На море никто не поехал. Но я даже не то, что на море не поехала, я из дома всё лето не выходила. Получила тогда четыре удара кнутом в первый день по оглашению результатов, и потом каждый день лета получала четыре удара ремнём. А если не выучивая четыре параграфа в день, то за каждый невыученный ещё четыре удара. Помню, я тогда просто обливалась слезами и ненавидела отца и цифру четыре. Алекс только посмеивался и приносил мне каждый вечер конфетку, когда я всё выучивала. Я тогда всё лето спала на животе, и вообще не сидела ни разу ни на чём. Было так больно и унизительно. Отец приходил с работы, давал мне листок с заданиями, если отвечала неправильно, значит не выучила. Больше всего ненавидела такие самостоятельные по литературе, ибо не успевала и выучить ещё три предмета и прочитать произведение за день. Всегда получала, когда была литература. Он давал мне пять заданий по каждому предмету и час на их решения. Шёл кушать, ходил в душ, смотрел телевизор, а я в это время пыталась успеть всё вспомнить, решить правильно и успеть перепроверить. Ибо были случаи, когда одна буква делала задания неверным, и по итогу - я не знаю всю тему и получаю за это. Потом он приходил, проверял всё так быстро, будто у него были ответы, минут за пять и оглашал мой приговор. Я тогда всегда называла воспитание - приговором. Маленькая была, глупая. Хорошо хоть ему это не говорила. Боюсь представить как бы я тогда получила за это. Ремень тогда провисел всё лето на спинке дивана, как и я. Я ложилась на спинку дивана, точнее выкарабкивалась на неё. Всегда получала лишний удар, если делала это долго. И ждала, пока отец ударит нужное количество раз, точнее я должна была считать вслух и говорить "спасибо, отец". Потом у себя в комнате я постоянно жаловалась в подушку, какой он плохой и как это неправильно всё. Хорошо хоть, что ни Алекс, ни отец ни разу меня в этот момент не застали, точно бы по губам получила. - Шеол, ты вообще бежать собираешься или будешь плестись как черепаха в конце? Я понимаю, что тебе сложно, но кому сейчас легко?! - Физрук стоял в центре, смотря как мы обегаем кругами периметр спортзала. Я пыталась отвлектись мыслями и воспоминаниями, но теперь чувство трения попы и одежды просто затмевало все мысли. Так больно. Кажется будто горю. Я видела утром что она посинела вся, прям в цвет моего сегодняшнего платья. Чего ж я сразу не догадалась, что отец говорил о дне рождении. Вот если бы догадалась, сейчас было бы не так больно. Шеол это моя фамилия. Да, страшная фамилия. В переводе это обитель мёртвых. В иудаизме, конечно. Это место куда попадают все, кто умер, как могила. И мой отец подстать этой фамилии, да и братик тоже. Они грозные, величественные, уверенные в себе и своих возможностях, которые полностью безграничны. У них невероятно пронзительный взгляд и такая же пронзительная красота, которая заставляет застыть на месте. По крайней мере, я всегда цепенею, когда вижу их, они для меня самые красивые. Такие высокие и статные. Хотя в одном мы точно похожи, я почти самая высокая в классе - метр семьдесят три. Хотя я всё равно, низенькая по сравнению с отцом и Алексом. Я немного ускорилась, но стало лишь больнее. Чёртова физкультура. Но потом стало лишь хуже, начали наклоны, скакалка. Самый ад меня ждал на приседаниях. Хорошо, что мне разрешили приседать в два раза меньше, но двадцать пять раз это тоже мучения. Но финалом стало: пробежать ещё пять кругов. В конце урока я была никакая, было невыносимо больно, хотелось плакать, я была вся вспотевшая и красная. Люси пыталась поддержать меня, но я как-то не очень на это реагировала. Единственное о чём я думала это о душе, в который мне нельзя, ибо все увидят мою попу. А ещё о доме, где я могла бы отдохнуть, но это последний урок и после мы всем классом идём в кафе на день рождение Люси. - Ты как? Всё хорошо? Дать тампон или прокладку? У меня есть обезболивающее? И у меня тоже есть, - как только мы вошли в раздевалку девочки на перебой начали спрашивать о самочувствии. Даже не сориентировалась, кто дал мне обезболивающее, но поблагодарила и ушла в туалет. Хорошо хоть сказала, что месячные, а не живот болит. Уверенна они начали бы спрашивать чего не иду в душ и всё такое. Так хоть им понятно почему иду в туалет вместо душа. Я выпила две таблетки обезболивающего, но судя по всему оно убирает спазмы, так что вряд ли мне поможет. Переодевать было трудно, пришлось ещё влажными салфетками принимать душ. Не люблю такие дни. Я приложила ладони к кафелю, а потом на ягодицы и так раз двадцать, если не тридцать. Пока не показалось, что они остыли. Безумно хотелось умыть лицо холодной водой, но так бы испортила макияж, пришлось просто открыть окно и стоять так минуты две, пока не стало холодно. Когда успокоилась, то пошла обратно к девочкам, некоторые как раз волосы сушили, заодно и мои подсушили. Хорошо, что у нас такой слаженный колектив и мы не пытаемся кого-либо унизить, а просто дружим. Думаю это классная нас сплотила, она много раз с нами говорила о классе, как о слаженном организме, вот мы, наверное, и постарались стать, как одно целое. Нам было печально, когда кто-то вылетал с класса, но мы всегда пытались принять нового человека, как одного из своих. В школе действует такая схема: если тот, кто хочет поступить в класс, пишет лучше чем самый худший из нас, то он занимает его место, а тот вылетает со школы. Наверное, потому мы имеем звание лучшей школы города и страны. Вообще школа крутая, я видела много фильмов о школах, но наша круче их всех. И по дизайну, и по интерьеру, и по составу учителей. Мне кажется, что не только наш класс слаженный организм, а что вся школа такая. Я знаю всю параллель лично, ибо мы часто сталкиваемся на олимпиадах и состязаниях. Не зря мы лучшая школа, а я лучшая ученица. У меня даже есть несколько грамот от самого президента за эти годы. Отец тогда так гордился мной, что я поняла чего он добивался всё это время. Чтобы я была лучшей из лучших. Когда я пришла в пятый класс и ответила на все вопросы теста начального уровня правильно, то классная позвонила отцу. Он дал разрешение на все факультативы, и она записала меня на все. Полностью на все, у меня даже свободного времени толком не было, мне так нравилось это. Но меня удивляло, почему так мало детей остается на факультативах. На весь пятый класс нас было четверо, как оказалось это из-за того, что факультативы платные. Но отец никогда не жалеет денег на меня и моё образование. Он очень меня любит. А я его, потому стараюсь никогда не подводить, чтобы он не усомнился во мне. Но всегда что-то делаю не так. - Пошлите пешком, здесь не далеко. Мама разрешила провести день рождение в одном из кафе, так что оно полностью наше на сегодняшний день, - Люси шла махая рукой в которой была рука Джека. Такие красивые. Она блондинка, ниже меня сантиметров на десять, хрупкая такая, из-за чего мне постоянно не понятно откуда в ней столько сил и энергии. Джек высокий, но сейчас мы с ним одного роста, ибо я на каблуках. Он где-то метр восемьдесят, мастер спорта по плаванию, но хочет идти в юриспруденцию. Умный, но эта его болтливость делает его больше похожим на ветряного дурачка. Они очень подходят друг другу, обо очень солнечные и мне с ними уютно. У Люси родители владеют сетью кафе, ресторанов и аптек. Родители Джека очень влиятельные люди: отец верховный судья, а мать владеет всеми ветлечебницами в городе. Я как-то раз видела её. У неё такие же каштановые волосы, как у Джека и глаза одинаково серые. Они очень похожи и смеются одинаково. Интересно, если бы моя мама осталась со мной мы были так же похожи? Я не помню точно как он выглядела, но волосы были точно как мои, а отец как-то сказал, что глаза у нас одинаковые. Интересно, если бы она меня обняла, куда бы я достала ей или я была бы выше? Иногда, когда иду по улице, мне чудится запах её духов. Я долго искала в магазинах похожие духи. Просто чтобы были, чтобы хоть иногда чувствовать её запах и фантазировать что она со мной. Я бы не посмела ими душиться, отец был бы очень зол. Я бы просто берегла их как зеницу ока. Но я так и не нашла их, хотя обходила не мало разных магазинов. Я даже пыталась описать консультанту запах, находила что-то похожее, но всегда не то самое. Когда чувствовала её запах на улице, всегда хотелось подойти к человеку и спросить, что это за духи. Если бы не знала о людях отца, которые всегда где-то рядом, то так и сделала бы. Но я не хочу напоминать отцу или Алексу о ней. Хотя я даже не знаю, знал ли Алекс её. Просто когда ушла она, появился он, как мой старший брат. У него не было веснушек как у меня. Ему было четырнадцать, но у него даже не было подростковых прыщей, которые были у меня в этом возрасте. Он то улыбался, то был злой или расстроен, но всегда читал мне сказку на ночь и целовал в лоб. Это закончилось в тринадцать, до сих пор обидно за это. Если бы я тогда не спросила, интересно, как бы всё было сейчас. Он бы до сих пор читал мне сказки. Я была бы не против, если бы читал. У него красивый голос, бархатных, не грубый с хрипотой как у отца. Я всегда засыпала с первых минут сказки, потом на утро ныла ему, что снова уснула и так ничего не услышала. Мы могли одну сказку читать неделями. Кафе было красивым, таким же солнечным как и именинница. Но мама у неё была строгая. Высокая, ростом немного ниже меня, тоже на каблуках, но в белом облегающем платье. Тоненькая такая, совсем не улыбалась, губы вообще были сжаты в одну полоску. Дала наставления дочери, официантам и, пожелав нам приятного вечера, удалилась. Но в гардеробе я снова с ней столкнулась. Я помню как её зовут, но не ожидала, что она знает моё имя. Она сказала что-то вроде: "Я именно такого и ожидала от нашего знакомства, Эмили. Не разгромите мне кафе.". А после ушла. Странная женщина, от неё мурашки по коже. Все веселились. Пили шампанское, некоторые парни коньяк. Меня заставляли выпить, Люси даже пыталась обидеться, что не пью за её здоровье. Но я же пила, просто не алкоголь, а апельсиновый фреш. Потом апельсиново-манговый, потом молочный коктейль. В целом, не на что на меня обижаться было. Мы много танцевали, Люси включила как-то караоке и достала микрофоны. Все начали петь, а у меня голова от них гудела. Люблю их, но петь они не умеют, когда пьяные. В какой-то момент градус алкоголя дошёл к крикам горько для Джека и Люси. А потом дошла очередь играть в бутылочку на поцелуи или раздевания. Кто-то крикнул, что играют все. Хорошо, что как раз было время когда я должна собираться. Люси начала ныть, что я не увижу, как она задувает свечи и раскрывает подарки, пытаясь угадать где чей. Мы специально договорились об этом, чтобы повеселить её. Но было уже восемь двадцать, если торт я ещё успею увидеть, то подарки точно нет. Она очень расстроилась, когда сказали, что торт подадут только через пять минут, так как хотела успеть найти мой подарок после того, как задует свечи. Она даже заплакала из-за этого, я так опешила, что даже не знала что делать. Джек начал обнимать её и успокаивать, я говорила что-то о хорошем дне и не поводе для слёз и гладила её по спине. В общем, выбежала из кафе я вовремя, но опешила, когда увидела машину отца. Меня просто парализовало. Хотелось немедля упасть на землю, но это был людный квартал и я не знала что делать и как себя вести. Ещё поднялся ветер, волосы закрыли мне лицо и я оледенела. Я держу шапку в руках и волосы у меня не собраны. Это кошмар. Машина просигналила, а меня ещё больше сковал страх. Я надела шапку, спрятала под неё волосы и на деревянных ногах пошла к машине. От чего-то начала болеть попа, хотя почти не беспокоила меня всё время, пока я была на дне рождении. Когда открывала дверь машины, увидела, что руки трясутся. На заднем сидении сидел отец, за рулём братик. Стало ещё страшнее, я села и постаралась слиться с сиденьем. Хотелось молиться, что бы меня без шапки они не увидели, но не кого было просить о помощи. - Сынок, езжай всё-таки домой, а ты снимай обувь, пальто и ложись на мои колени, - голос отца был стальной. Я трусящимися руками не могла расстегнуть пуговицы пальто и понимала, что этими задержками только рою себе могилу. Обувь я сняла намного быстрее. - Колготки с трусами тоже снимай и быстрее, - попа предательски сжалась, чувствуя намеренья отца, и стало больно. Вот же ж, чего я не могу, как все обычные люди всё успевать вовремя. И как я вообще могла забыть надеть шапку? Ладно ещё волосы, но шапку то как? Я засунула подол платье себе в рот, чтобы оно не мешалось и если что заглушило стоны. Легла уткнувшись носом в ботинки отца, а дверь больно давила под ключицей, но даже под дулом пистолета я бы сейчас не начала устраиваться поудобнее. Пистолет отец уберёт, а потом покажет мне, как и где можно удобно утроиться. Меня начало трусить, когда отец начал гладит ягодицы, и как бы я не старалась унять эту дрожь у меня не получалось. - Сделай теплее, Эмили дрожит, - отец продолжал гладить меня, переходя на спину и бедра. - Синий тебе к лицу, причём везде, - он легонечко хлопнул меня по попе, я вся напряглась, сильнее сжала зубами платье и уперлась ладонями в пол машины и сиденье водителя, чтобы вдруг не упасть. Хотя Алекс всегда водит хорошо, но мало ли. - Тише, Эмили, ничего, чего бы ты не заслужила, я с тобой не сделаю, - так хотелось сказать, что я это знаю, но я лишь сильнее сжала зубами шерсть, из-за чего меня снова пробрала дрожь. А потом вдруг почувствовала как отец начал размазывать по коже что-то безумно холодное и липкое. Потом начал прям втирать мне это в ягодицы, но мне не было прям очень больно. По салону пошёл запах ментола, наверняка обезболивающая мазь, но с чего вдруг - я же провинилась. - Расслабься. Полностью, - и я обмякла, чувствуя как движение становятся интенсивнее и грубее, он как будто пытался втереть мне её под кожу. Было больно, но я расслабилась, по крайней мере, на все двести процентов, на которые была способна. Если отец что-то просит сделать, значит надо сделать. Он прекратил через минуты две, я услышала как что-то зашарудело, потом открылось, скорее всего какой-то крем и он с противным чавканьем выдавился. И наступила тишина, только шум машины. Вдруг отец развёл мои ягодицы, провёл по дырочке чем-то слизким, наверное, это была смазка. А потом в меня начало входить кто-то твердое и холодное. По мере вхождения оно становилось всё шире и шире, но даже, когда стало очень больно, я старалась не сжиматься, отец же просил расслабиться. А потом оно вдруг закончилось и я поняла что это скорее всего пробка. По ощущениям достаточно не маленькая, так как мне до сих пор больно. - Молодчинка, - отец хлопнул мне по попе, я рефлекторно сжалась, но было не очень больно, даже почти не больно. - Одевайся, сейчас заедем домой, поменяем твоё наказание, и поедем на день рождение одного очень важного человека. Мы хотели сразу выехать, но так как теперь опоздаем из-за твоего равнодушного отношения к своему здоровью, то ты должна понести ответственность за это. - я перелезла с коленей отца на сидение рядом, начала в спешке одеваться, ибо мы уже были на бульваре, а это возле дома. Так всегда, как только меня захотели взять с собой на вечеринку, я должна была накосячить. Стало очень обидно, что я такая рассеянная.