Немецкий Арес

      На левой ладони Мирон ручкой по старой памяти написал deutsch Telefonnummer Димы и стал ждать, когда ухудшится состояние и миоплегия добродушно опять уложит его поспать на небольшую вечность. Надеялся, что уснет, не заметив этого, и больше никакие Вани не разбудят, что даже не нужно будет напрашиваться к Диме ни на какое лечение — и речи об этом не шло. Но становилось стыдно и противно самому себе от таких мыслей, и Мирон потирал холодные ладони, а потом с тяжестью в душе перечитывал номер Димы на одной из них.       Он не вставал с постели целый день, а ночью, когда Ваня уснул, с трудом заставил себя отдаться слабости и немного поспать. Ваня до того сильно напугал своими речами, что уже было страшно дышать, не то чтобы даже думать о лёгкой дрёме. В этот раз его руки не пахли так beschissen, как в прошлую… позапрошлую ночь.       На утро всё повторилось. Едва только проснувшись, Ваня стал сильно тормошить Мирона, потом несколько раз поднимался за водой. Сильно кружилась голова, а глаза необъяснимо почему резало от яркого света, и боль прекращалась только тогда, когда Мирон закрывал глаза. А закрывать глаза запрещал Ваня, что до обеда сидел рядом и то уныло копался в телефоне, то смотрел телевизор, из которого то и дело сыпалась пропаганда здорового образа жизни и рекламы сайтов знакомств.       Сначала клонило в сон от монотонных речей из ящика, где рассказывали очередные новости про бредо-политику и бредо-экономику, затем кудахтали «эксперты» и быдловатые выродки из тёмных дворов родного города на программе для поиска соулмейтов, потом шёл бессвязный высокобюджетный боевик, и, когда вновь начались новости и всё пошло по кругу, время Мирона пришло. Пришло время для события.       В ванной было свежее. Мирон дыхнул на зеркало перед собой и поднёс палец к запотевшему овалу, почему-то не зная, что нарисовать, пока его не стошнило или ещё что. А что? Определённо что-то плохое, именно оно толкало вперёд. Кто там говорил про голод и отданную рэпу молодость?       Мирон вывел пальцем аккуратную букву «V».       — Боже, — ужаснулся он, будто бы только сейчас заметив опухшее ото сна лицо, — как я хреново выгляжу…       Он хорошенько вымылся под прохладным душем, пока не начали стучать зубы, и оледенелые покрасневшие пальцы не стали принимать ледяную воду, как тёплую. Взбодрило. Затем он насухо вытерся жёстким жёлтым полотенцем, которое нашёл на прохладной батарее у ванны, оделся в то, в чём спал, и медленно выглянул из ванной.       Вани в комнате не было, с кухни тянуло куревом и одновременно холодком из открытой форточки. Мирон убедил себя в том, что заглядывать туда необязательно, поэтому сразу ушёл одеваться. Поприличнее как-нибудь.       Он достал из сумки с запасными вещами чистую простую чёрную майку и носки. Когда-то он отказывался от всего лишнего, батрачил, посещал всевозможные кутежи, предпочитая посиделкам с лимонадом в руке нешумную компанию надёжных приятелей, приправленной добрым количеством алкоголя. Тогда, когда он скакал по странам, куртка нараспашку, создавал какие-то мутные империи и так стремительно угасал после каждой новой идеи, что тут же хватался за новую, старую оставляя на произвол коллег. С тех самых пор остались все эти чёрные майки, неприметные кроссовки и татуировки, значение которых начало забываться. Иногда он глядел на своё тело и пытался вспомнить значение каждого рисунка, но после очередного сна, стирающего память по крупицам, уже через неделю это становилось всё сложнее. Прошло так много времени с тех пор… Всё изменилось.       Теперь нужно было собраться с силами.       — Ты… ты к нему? — подавившись дымом, произнёс Ваня запоздало, когда Мирон уже оделся, и наспех вырвал из замочной скважины вторую пару ключей. Мирон торопливо помчался вниз по лестнице со странным щекотливым чувством в животе, которое всегда появлялось, когда он делал что-то не слишком правильное.       Медицинские центры Мирон очень невзлюбил с первого же дня пребывания там на обследовании. Тогда его просто уложили в продолговатую белую машину, напоминающую трубу, и выключили свет, заставив ощутить себя ничем иным, как частью этого вездесущего мрака в гудящей пустоте. И если бы не этот гул, Мирон бы в полной мере почувствовал, каково это — умереть и лежать в гробу, где единственное, что есть, это отклеивающаяся обивка и ты.       Руки он никак не мог согреть. Видимо, холодный душ перед выходом не просто дал сил, а ещё и поставил перед фактом, что теперь не собрать то драгоценное тепло, найденное под плотным одеялом в согретой постели. Даже спать не слишком хотелось, лишь неприятно подташнивало, хоть и кусок в горло не лез.       Мирон стоял в длинном прямоугольном коридоре не один. Где-то там неподалёку молча сидела девушка с очень длинными каштановыми волосами и её опухшая подруга, с полным отсутствием оных. Пару раз они поглядывали в сторону Мирона, даже встретились взглядом, узнали, но по какой-то причине даже не подошли, лишь тишина коридора донесла с их стороны шёпот.        — У него рак что ли?        — С чего ты взяла?        — Он лысый, как я.       — Там нервное вроде.       Окошко в двери приоткрылось, женский голос спросил его имя. Мирон мигом подскочил к окошку и принял файл с результатами.       Рано или поздно сам учишься расшифровывать справки; сначала носишь карточки-шпаргалки, где расписаны границы норм, записываешь всё в тетрадь, как учила мама, хранишь все анализы в папке или оставляешь на хранение в отдел по месту жительства. Позже выделяешь особые результаты и справки, лишнее летит в утиль, некоторые обследование просто пропускаешь из лени и вскоре совершенно перестаёшь следить за здоровьем, когда встречаешь соулмейта. Проверяешь проблемные аспекты своего заболевания на отъебись, убедившись в том, что всё улучшается, и забываешь о медицинских центрах. Просят, конечно, пойти да провериться хоть раз в год, да вот только всем до звезды на это. В медицинских центрах до сих пор толпы невротичных ипохондриков, маразматиков-стариков и шумных донельзя детей, а находится в их обществе никто не хочет.       Сунув файл с многочисленными результатами под мышку, Мирон направился в сторону выхода во внутренний парк. Почти парк… Внутренний двор с деревьями, дощатыми скамейками и аккуратными дорожками для прогулок больных, что там лечатся в сухих и белых палатах.       Он раньше бывал в московском медицинском центре, но никогда не спускался во внутренний дворик, а чаще всего и не уходил дальше одного кабинета на втором этаже и той самой дверцы, откуда выдают результаты обследований. На лестнице не было никого, поэтому он быстро спустился по каменным ступенькам и, выйдя в коридор первого этажа, отправился в другую сторону от выхода мимо новых пациентов и стоматологических кабинетов, откуда было слышно хрипение бормашины.       Уже шагая по коридору, Мирон приметил сверху в прозрачном файле направление на ЛФК, поэтому, ухмыльнувшись, что, видимо, всё не так уж и плохо с результатами, зашагал быстрее.       В парке было прохладно, но мороси не было, лишь свежесть и мёртвая тишина. Чуть не поскользнувшись на мокрых скользких ступеньках у выхода, Мирон медленно спустился на дорожку и отправился к ближайшей скамейке. От свежего воздуха немного полегчало, он вздохнул полной грудью, прижимая к себе файл с бумагами, и сел на скамейку. Было темно из-за окружающего парк здания медицинского центра, но это, казалось, даже лучше — ни ветра, ни шума дороги, лишь тишь и свойственная этому унылому серому месту нирвана.       Первым делом из файла он достал направление, которое приметил ещё в коридоре стоматологического отделения, даже не прочитав смял его и выбросил в урну у скамейки. Далее он вытянул гармошку электрокардиограммы, окинув её взглядом, перевернул, прочитал неразборчивые предписания врача о том, что следовало бы принять пару препаратов для сердца, и, небрежно сложив, сунул обратно. Он достал общий анализ крови, окинул взглядом все пункты и остановился на одном, где медсестра подчеркнула красной ручкой пониженный калий, такой же гемоглобин и эритроциты. Мирон присмотрелся. Нет, это не низкий показатель, только не это… Наверно, что-то не пропечаталось, эта цифра, она слишком мала… Мирон быстро отложил листок в сторону, взял следующую справку и помрачнел. Настроение улетучилось. Его настойчиво просили посетить невролога, сдать биохимию и записаться на компьютерную томографию в ближайшие дни. С другой стороны справки карандашом пометили, как «тяжёлый случай». Шутят. Это почерк такой плохой, тут, должно быть, написано что-то другое.       Он ещё раз посмотрел на пониженный калий в крови. Никогда перед его глазами ещё не было таких низких показателей. Мирон только было собрался заново пересмотреть все результаты, но заметил, что из файла что-то выпало. Под его ногами на обмёрзшей земле валялась маленькая розовая бумажка, которая вылетела, пока Мирон шерстил остальные справки. Сначала он огляделся, вдруг это не его? Но в округе не было ни души, даже окна медицинского центра были пусты, задёрнуты занавесками. Мирон несмело поднял бумажку и прочел её содержимое.       Прав был Ваня и все остальные, правы были фанаты и ненавистники. На бумажке было именное направление на круглосуточный стационар по месту жительства.       Бунтарский керосин быстро выветрился из Мирона. Он сидел ни жив, ни мёртв, держа дрожащими руками результаты. Старый. Вот этого он и боялся, вот от этого он и бежал шесть лет. Диагноз? Сон. Мирон почувствовал сонливость, что была всё это время рядом с ним. Дерьмо. Всё то время, когда он засыпал, шансы проснуться уменьшались в геометрической прогрессии, а никто об этом даже не догадывался. Память — единственное, что кричало о том, что пора бы уже лечь на эвтаназию и покончить с этим.       Начало колоть в ногах. Первый признак того, что они скоро онемеют. Сердце Мирона заколотилось, его бросило сначала в жар, потом в холод, тело вспотело. Он вскочил на ноги. Он десять раз подпрыгнул. Он приседал. Он отжался несколько раз от скамейки. И наконец сел обратно. В ушах звенело.       Он захотел позвонить кому-нибудь… Маме, папе, Ване, Эрику в драдедамовом шарфе? Мирон достал из пустоты платок «болезнь-хуезнь» и укрылся им с головой.       — Алё, Вань?       — Да, всё в порядке? — послышался встревоженный голос приятеля на том конце провода.       Мирон выдохнул и снова вдохнул.       — Да, всё в порядке. Я… Вань, напомни, сколько я спал?       Послышался вздох Вани, какие-то неразборчивые слова, а потом:       — Двадцать пять или двадцать шесть… Где ты? Куда тебя унесло?       Дрожал голос, а так нельзя. Мирон скороговоркой на выдохе произнёс:       — Я уже возвращаюсь, купить что-нибудь?       — А… Купить? Нет, нет, не надо! Ты убитый какой-то.       Он глянул на свободное место на скамейке, будто бы там мог сидеть Дима и его взор опять пал на направление в круглосуточный стационар и анализы крови.       — Ничего, я просто… — перехватило дыхание, и Мирон понял, что чуть на чувствах не сказал про результаты анализов. Он растёр глаза рукой и выдохнул: — Я просто устал, здесь жарко.       — Так ты где?       — У Димы.       Ваня смутился, и Мирон это почувствовал даже через расстояние.       — Л-ладно, — запнувшись, пробормотал он. — Давай, будь на связи.       Ваня первый положил трубку, а Мирон так и сидел бы, слушая короткие гудки, если бы где-то сзади за ним шумно не открылось старое скрипучее окно, напугав птиц на деревьях. Эхо разнеслось по воронке, в тиши которой покоился парк. Просыпайся! Мирон прихлопнул себя по щеке левой ладонью с номером Димы.       Усталый вечер истощился в темноту, как синяк, а вокруг как-то стремительно похолодало. Мирон собрал все результаты анализов со скамейки, стараясь даже не окидывать взглядом содержание, чтобы скорее успокоиться, и вновь сложил их в прозрачный файл. Москва в этом маленьком парке начала омрачаться не только потому что уже самое время. Мирон только хотел было уже уходить, но остановился и прошерстил карманы. Деньги вроде были…       — Есть нашего производства только, — послышался ответ из-за забитого шкафчика с многочисленными коробочками таблеток.       — Ладно, давайте, — уныло произнёс Мирон, наклонившись к окошку. Он принялся рыться в карманах и искать деньги.       Впервые за последние шесть лет он был в аптеке совсем не для того, чтобы купить презервативы. Теперь это звучало даже стыдно. Глянув из-за шкафа буквально на мгновение, фармацевт кивнула и неразборчиво что-то ответила. Затем ушла куда-то, но её всё ещё Мирон видел через стеклянные стеллажи с предлагаемым ассортиментом товаров. Вскоре она вернулась, к тому времени он уже держал наготове бумажник. Расплатившись, Мирон вышел из аптеки, накинул на голову широкий капюшон и, пока на главной улице его никто не узнал, быстро шмыгнул во дворы, в надежде таким способом быстрее дойти до дома. Пройти-то пару дворов наискосок, и вот уже пункт назначения. По пути он заглянул в какой-то забытый ларёк, светящийся разве что изнутри, журналы на витринах которого стояли в тени, купил бутылку воды и вновь быстро зашагал по дворам.       Наверно, хоть раз тому умершему звукачу довелось пройти здесь. По двору, где серые пятиэтажки стоят плотно друг к другу и одинаковые дворы кажутся слишком разными. Пройти здесь в это время, когда над головой серое вечернее небо, уже стремительно темнеет, и весь день в медицинском центре ни к чёрту, хочется откопать что-нибудь покрепче и залить глаза доверху, чтобы не видеть ничего вокруг.       Каждый болеющий хоть раз получал неутешительные результаты анализов и обследований. Это даже казалось смешным — напридумывали чего только не вздумается: линии доверия, круглосуточные скорые, повсюду понапичкали медицинских центров, каждый знает если не всю, то добрую половину первой помощи хотя бы при обмороке и кровопотере. Таблетки какие-то выдают, зовут их как-то несвязно, что Мирону сильно напоминает кривой новояз из книг Оруэлла. Вроде они помогают не думать о плохом, настраивают шестерёнки в голове на добрый лад, но, кажется, это обычное безвкусное плацебо.       Мирон вспомнил о таблетках, которые он купил в аптеке, и достал их из кармана. Он оглядел блестящую упаковку, прочитал, как нужно принимать лекарство, но внутри что-то упорно негодовало. Лечиться спустя шесть лет, когда смерть на ухо дышит? Но ведь Ваня попросил… И с какого чёрта это стало таким важным?       Не дочитав инструкцию, он быстро распечатал упаковку, ссыпал восемь мелких зелёных таблеток в руку и в два подхода по четыре штуки все проглотил, запивая водой. Пустая пачка была выброшена куда-то под ноги, бутылка с ионами уже наполовину пуста.       «Теперь здоров или как?» — всё возмущался у себя в голове Мирон. Вода казалось гадкой от одного лишь её названия, сука, с ионами. С ионами. Как будто другая вода плохая, а эта хорошая, пейте, точнее, давитесь. Давитесь, как и остальное общество, которое думает, что это помогает. Кому-то суждено потонуть, а кто-то выплывет отсюда без глупой воды с ионами.       Мирон долго брёл по дворам, казалось, даже завернул не туда, но шёл самым коротким путём, который сам же и проложил. Мгновения рвались на вечности, ветер подгонял в спину, а ноги шли назад. Он поднимал голову к светящимся окнам, заглядывал внутрь, туда, в квартиры. Эти жалкие несколько процентов чужой жизни казались сокровенными, про них можно даже что-то написать. Написать что-то или лёгкое и самобытное, глядя, как на новёхонькой чистой кухне с матовыми белыми стеклянными дверцами шкафов, стоя спиной к окну, что-то увлечённо готовил мужчина с лысой головой и женщина с пышной шевелюрой, как у Сары Джессики Паркер. В соседнем окне этажом ниже у открытого окна стоял молодой парень, возможно, мальчик, и бесстыдно курил, торопливо тараторя с кем-то по телефону севшим голосом. А на тех стоящих на последнем издыхании окнах прилеплены розовые снежинки. Из салфеток, наверное… Надо бы таких себе нарезать, а то скоро зима.       Начинало мутить. Это скорее от того, что Мирон сильно поднял голову. Споткнувшись, он понял, что пора бы уже и вернуться на землю. Было что-то в этих окнах, что притягивало. В тех квартирах звучит разная музыка, живут разные люди, но ведутся одни и те же разговоры. Ионная вода, плацебо, медицинские центры.       Не скоро, но Мирон всё же дошёл до знакомых мест, откуда он уже мог скорее попасть на временную квартиру. Он вышел из дворов на широкий сияющий фонарями и улыбками здоровых соулмейтов проспект, с полминуты отстоял на светофоре, грустно повесив голову, перешёл дорогу и быстро зашагал вдоль улицы по избитому тротуару. Тошнило и хотелось спать.       Вокруг было много людей, все приличные, в пальто, в чистых перчатках и с дипломатами в руках. Мирон заметил, что не один он нёс под подмышкой наполовину пустую бутылку с лечебной водой, а не с водой из-под крана, которую обычно наливал Ваня в походные бутылки. Мирон свернул во двор, и тут что-то сверкнуло справа над головой. Он было подумал, что это вспышка незадачливого фаната, и рефлекторно поднял голову, чтобы посмотреть на него и криво усмехнуться, но нет. Всего лишь включилась вывеска какого-то тату-салона, и Мирон едва ли разочарованно не опустил голову, как тут же остановился и вновь взглянул на салон, сперва не поверив своим глазам. Потом он быстро глянул в окна, что были закрыты металлическими жалюзи, присмотрелся к стеклянной двери.       «Залупоглазый слишком много о себе возомнил»       Его живот пронзило что-то холодное и колючее, вмиг замельтешили мысли, и Мирон, вновь опустив голову, на пределах своих возможностей поторопился убраться подальше и поскорее.       «Я больше не позволю надевать тебе настолько пидорские рубашки»       Он знал ясно одну вещь: что рядом с тату-салоном Димы ему сейчас опасно находится.       «Я слишком много знаю об этой пучеглазой истеричке»       Лестницу он едва преодолел.       С трудом достал из кармана запасной ключ, быстро открыл дверь, заскочил в квартиру и мигом замкнулся.       Шумел телевизор в комнате, сонный Ваня вышел на свет в прихожей из полумрака и, протерев глаза рукой, стал у стены. Мирон так и стоял, задыхаясь после бега, и с каждым выдохом в глазах начинало темнеть. Он пытался унять всё это, во вдохе почувствовать лёгкость, и, в конце концов, выдержать приступ рвоты, который он сам и спровоцировал, а теперь задавал вопрос «нахуя?».       — Как всё прошло? — тут же спросил Ваня, но в ушах его голос отдался лишь глухим эхом, как в металлическом ведре. Он медленно разулся, помогая себе слабеющими руками, и тут же в куртке и с бутылкой воды как можно быстрее побрёл в туалет.       Рвало не долго, организм быстро отторг все горькие рвотные таблетки, что он выпил на улице, и воду. От голода уже сводило живот, два дня без еды дались ему с лёгкостью, но вот третий он был явно выдержать не в состоянии, но от одной только мысли о еде его ещё раз вырвало желчью. Продышавшись и в совершенном бессилии Мирон едва оторвал лицо от унитаза, но не сразу. Откинулся сначала на стену, потом, вытерев губы рукой, запил кислоту на языке водой из бутылки, сдержал рвотный позыв, отдышался и встал на ноги. Больше не тошнило, но комната по-прежнему вертелась вокруг, как после дикой пьянки, а в ватных ногах начало колоть.       Ничего не понимая, он с трудом вылез обратно в прихожую, где-то осталась бутылка с водой: или в туалете или потерялась на пути к кровати. Вдруг ноги перестало колоть — ох, чёрт, как же немеют! — Мирон ничком рухнул на кровать, подполз чуть ближе к подушке и, как-то накинув на себя одеяло, отвернулся от телевизора к глухой стене.       Шум, шум, шум в ушах, хрипел радиоприёмник на кухне, Ваня где-то шатался рядом, всё плыло, всё улетало. Хорошо, что анализы он заткнул за ремень и спрятал под майку, а не оставил в кармане куртки, как хотел. Ваня вряд ли будет лапать его среди ночи и вряд ли наткнётся на результаты…       «Господи, только бы уснуть, только бы уснуть подальше от этого мира!»       Он стоял на выходе у серого кладбища, и всё так же по-Питерски моросил дождь в лицо. Старые могилы с заваленными камнями и ржавыми крестами — лучшее место, чтобы подумать о том, как близка смерть. Memento mori, как говориться, memento mori. Мирон достал телефон из кармана и глянул на время. Всего десять минут он смог отбыть в жутком обществе мертвецов, от которых теперь уж точно остались лишь кости, да отклеивающаяся обивка гроба.       Мирон как-то выбрел на мокрую песчаную дорогу, которая была чуть поодаль от кладбища, остановился и обернулся. Серые помятые кресты, покосившись со временем на холме, тоскливо ловили слёзы дождя, а деревья покорно качались на ветру, норовя упасть вот-вот от старости. Кто-нибудь вообще помнит, что это кладбище здесь существует? Ноги что-то подкосило, Мирон сначала нервно потоптался на месте, а потом резко опустился на корточки и схватился руками за голову, не сводя глаз с кладбища. Ему вдруг показалось, что он старый. В самом деле старый. Со всеми морщинами на лице, с потухшими слабо видящими глазами, в дряхлом теле и в поношенной одежде. Что старик занял его тело, или душа так захотела. Невольно он подумал о том, что, наверно, так правильнее. Всё же умереть можно быстрее. Ведь хорошо, что тело стареет быстрее, чем чувства.       Все могилы были заросши густой травой, из некоторых уже стали прорастать кусты и деревья. Когда-то аккуратно крашеные ограды теперь поехали от рыхлой земли и новых растений вокруг, гробы в земле давно уже стали удобрением. Сильно трепыхалось, рвалось на куски бедное сердце, и Мирон понимал, что второй раз за всю свою жизнь чувствует это необъяснимо тяжёлое и мучительное чувство.       В лесу неподалёку поднялся шум и гам. Мирон сначала старался не замечать этого, но, когда шум определённо напомнил грохот поезда, оглянулся. Он заметил железную дорогу, тут, в низине, и замер. Моросил дождь, колотилось сердце и ком в горле болезненно давил. Вздохнув, он поднял глаза вновь на забытое всеми кладбище. Дряхлые скамейки и поминальные столики, железные оградки и косые кресты. Кому это теперь надо? А никому это больше не надо. Забыть забыли, поставили и ушли, похоронили и живут дальше, пьют и курят, лечатся и убиваются… Но там лежит человек. Человек, которого стоит забыть. Ведь молодость глупая вещь. И любовь с этой молодостью редко уживается. Плохо, что любовь уживается со старым сердцем, которое, кажется, уже преисполнено любовью. Зачем оно всё ещё помнит те чувства?       Мирон спрятал лицо ладонями, судорожно вдохнул и встал, опустив руки. Где та империя, сейчас, когда тебе суждено быть закопанным через черыте, три, два… Должно быть, суждено встретится с плоской соломенной подушкой, лежать с иконами на лбу, быть связанным по рукам и ногам всю вечность, а потом покоиться здесь, на забытом заросшем холме. Все даже забудут, где ты похоронен, и сколько уже лежишь без посетителей. И зачем? Как так вышло, что эта планета стала для нас нашим домом? Неужели все мы — одна большая ошибка во вселенной и девяносто девять процентов остального космоса просто-напросто убьёт нас, едва мы окажемся вне Земли? И, если жизнь бессмысленна и случайна, тогда понятно, что стоит ей в противоположность — то, что заставляет двигать ноги в сторону железной дороги.       Мирон не заметил, как ускорил шаг, дрожащие ноги едва держали, и тогда он перешёл на вялый бег, потом помчался изо всех сил в сторону шума поезда вопреки старому телу, которое, в отличие от молодого, стало сразу же болеть и ныть.