Немецкий Арес

      Реальность сперва показалась продолжением кошмара, и Мирон, невзирая на боль в голове и сильную тошноту, вскочил на кровати и едва удержался, сидя на краю, полностью дрожа. Он обливался холодным потом, а в глазах то темнело, то вновь прояснялось, что пугало ещё больше. Тошнота скручивала его, и невыносимыми муками отдавалась боль в животе. Мирон сидел уже в одной майке и брюках, наверно, Ваня стянул с него, сонного, куртку и повесил в прихожую.       Посидев, он вздохнул несколько раз, чтобы как-то унять сердцебиение, что стучало в горле, в ушах, в глазах, и везде… Чтобы пропал непонятно откуда взявшийся животный страх, но сердце не успокаивалось, руки охватил тремор, как после угарной пьянки. Шум поезда ещё казался где-то неподалёку, поэтому Мирон даже не сразу понял, что всё случившееся лишь глупый сон. Он попытался убедить себя в том, что и медицинский центр тоже был игрой разума, но тут же опомнился, пощупав плотный пакет с результатами у себя под майкой.       Ваня лежал на другом конце кровати, а казалось, что в соседней комнате. Обхватив своё одеяло ногами и руками, он уткнулся головой со спутанными волосами в подушку Мирона, явно не подозревая, что тот уже встал. На табуретке у кровати стоял стакан воды, чистая пепельница и телефон. Чей-то телефон… Мирон глянул на часы у себя на руке, семь утра, почти восемь.       Сидел так долго, пока не решился встать на ноги. То ли нужно было вырвать, то ли лечь обратно спать. Эти два ощущения шли рука об руку, не разъединяясь ни на секунду. Пересилив волнение, что не сдержит остатки пищи, он всё же поднялся на ноги и, пошатываясь, отправился на кухню.       Тускло светилась пыльная жёлтая лампа над раковиной, и густота мрака в прихожей показалась даже более ощутимой. Мирон вдруг вспомнил, что он в Москве и это не его квартира. В холодильнике, должно быть, пусто. И действительно, лежала лишь банка тушёнки, какие-то лекарства просроченные и в мятых коробках, в нижнем ящике лишь крабовые палочки и чёрный банан. От голода подташнивало, но не так, как раньше, Мирон уже разобрался в этом ощущении. Слабеющими руками он достал палочки и взял из пакета одну из них. Пахли адекватно, а вот цвет в свечении жёлтой лампы он не смог определить. На вкус обычные крабовые палочки, немного отдаёт лекарствами и рядом лежащим бананом… От старости. Мирон взялся за вторую палочку и так же быстро проглотил её. Он оглянулся, нашёл хлебницу, и, достав оттуда подсохший кусочек нарезного хлеба, принялся есть.       Шёл третий день без еды и становилось совершенно невыносимо это терпеть. Раньше он мог пропустить завтрак, обед, но на ужин всегда просыпался голод, а теперь даже воспоминаний о еде не было так долго. Даже не странно, ни капли.       Мирон так и стоял, уминая одну за другой крабовые палочки, заедая всё хлебом. Потом второпях взял чистый стакан у раковины, налил холодной воды, запил прожёванное, и вновь принялся торопливо есть.       За окном было по-прежнему темно и тихо. Москва… Ты должна шуметь без остановки и мерцать, а что здесь? Будто бы всё мертво вокруг, и хочется уехать. И молчать, не говорить, может, немного шептать.       «Хочется уехать»       Мирон словил себя на мысли, что пора в Питер. Нет, что внутри него что-то действительно сильно требовало возвращения домой, что захватило его полностью и, он, отложив оставшуюся пару крабовых палочек, задумчиво выпил немного воды. Тяжёлые думы терзали его. И от большинства не найти лекарства.       Он вышел в прихожую, достал осторожно из-под майки результаты анализов из медицинского центра и спрятал во внутренний карман куртки, потом вернулся на кухню и, вынув телефон из кармана джинс, в которых и уснул, по старой памяти набрал русский номер телефона Димы. Сперва, конечно, вспомнился немецкий.       Повезёт и он всё ещё в Москве — значит он возьмёт трубку. Нет — значит в Берлине.       Кнопку вызова он нажал не глядя.       Пи-и-ип.       Мирон встрепенулся и заходил по кухне кругами, слушая гудки. Да, он позвонил слишком рано, не нужно было так. Наверно, стоило подождать до обеда, или как-то позже это провернуть. Как же давно он не звонил на этот номер. Наверно, сейчас оператор пришлёт смс-ку в духе «нихуя себе звоночек». Но неприятнее бы было, если бы Дима просто сбросил звонок, и дал понять, что даже этому обрюзгшему (или уже похудевшему?) куску бывшего лучшего друга он совершенно не нужен, как человек. Лишь как Оксимирон из прошлого, лишь как элитный траходром. Или совсем его не услышать… Лучше бы разговор вышел слишком коротким, чтобы не успеть ничего почувствовать, как во время какой-то болезненной процедуры в медицинском центре. Закрываешь глаза, терпишь, чувствуешь, что накалён до предела, и спустя вечные мгновения ощущаешь победу.       — Мирон? — спросил не то прокуренный, не то сиплый от болезни голос, и Мирона окатило ледяной водой. Он с секунду в растерянности маялся на месте, пока не одёрнул себя и не заговорил.       — Привет, — произнёс он как можно более неэмоционально и строго, — я тебя разбудил, наверно…       Тяжёлый хриплый вздох на том конце, и Мирон схватился за живот, там вдруг завертелось что-то предательски щекотливое, от чего даже в пот бросило.       — Не слишком, — прочистив горло, ответил наконец Дима.       — Чем занят? — спросил Мирон, невидящим взором глядя в окно.       Сначала Дима тяжело вздохнул, а потом ответил так, что в его голосе была слышна улыбка:       — Картошку копаю. Что же я ещё могу делать ночью?       Замешкался Мирон буквально на пару секунд, не зная, как отреагировать, а потом, осторожно подбирая слова всё же заговорил:       — Ты сейчас в Москве?       Слова летели чётко, неспешно, так, как должны. Но Мирон ощущал пустоту их и с чего-то вдруг решил, что вся затея со звонком бесполезна. Но вдруг он услышал, как Дима, набрав воздуха, не смог ничего ответить, а лишь закашлялся тяжёлым шершавым кашлем, и, судя по звуку, зажимая рукой рот. Он настолько хорошо знал этот кашель, что на мгновение в голове возникла одна страшная картина из прошлого, и у самого запершило в горле.       — Да, — прокашлявшись, ответил Дима, — а что, вызвать на баттл меня хочешь? Лично?       — Нет, дело есть. Давай встретимся? — сказал он тише, чтобы не разбудить Ваню.       — Повтори, я не слышу…       Он сам не ожидал от себя таких слов, от чего тут же в молчаливом возбуждении схватился свободной рукой за голову, а вот повторить сказанное у него не хватало храбрости.       — Нам нужно встретится, — сказал он, а Дима всё молчал.       Мгновение. Ещё одно… Тысяча. Дима хрипло хохотнул, а потом, откашлявшись, произнёс с ощутимой насмешкой в голосе:       — Ладно, давай. Сегодня часов в шесть, тут, в салоне, сам знаешь, где это.       — Конечно, — быстро ответил Мирон, и, не мешкая ни минуты, положил трубку, пока вдох Димы вновь не превратился в дерущий глотку кашель.       Он отложил телефон, глянул на экран — действительно ли закончился звонок. Потом торопливо закусил это дело крабовой палочкой, почему-то не ощутив солоноватый вкус, и выпил ещё воды.       «- Просто нравится? — с недоумевающей улыбкой переспросил Дима. Он удобнее взялся за гитару и легонько провёл пальцем левой руки по всем струнам, и, сделав вид, что заинтересован в грифе, принялся его придирчивым взглядом рассматривать.       Отняв от лица руку, которой он заслонял солнце, Мирон перекатился на бок и глянул на руки Димы. Отвлекшись от немного пыльного грифа гитары, Дима оглянулся на лежащего рядом на траве Мирона, по-птичьи наклонил голову направо, а тот тут же повторил это движение.       — Отвечай, — нажал Дима, — так нравиться или нет?       Мирон всё так же загадочно молча улыбался, глядя в его глаза. Подставив руку под голову, он удобнее устроился, чтобы оказаться наполовину в тени густого изумрудного клёна, а вторую руку протянул к гитаре и дважды пальцами дёрнул басы.       — Нет? — хитро прищурился Дима, а в его голосе что-то было не так, как прежде. — Уже не встаёт на коротковолосых лесботских тёлкок?       Tiergarten Park переливался под солнечными полуденными лучами, и целый цветущий Берлин вокруг так сладко шипел от едва ощутимого дыхания ветра, что Мирон почувствовал себя в легком подпитии. Иглы радужных переливов на глянцевых машинах, безоблачная перевёрнутая чаша небес. Жмурить глаза от солнца он не любил, а мягкая трава, плавные движения ветвей над головой и танцующие тени навевали хмельное состояние. Разморила духота. И ещё эта немного свободная майка Димы, которая как-то непривычно правильно сидит в плечах, такая лёгкая и невесомая на теле. Надо бы почаще отжимать у него крутые вещи… Главное, чтобы этого никто не видел.       — Мы с ней друзья, — наконец ответил Мирон, на что Дима покачал головой с кривой усмешкой.       — Тогда докажи.       Мирон хохотнул, и, прикрываясь рукой от солнца, косо взглянул на гитару, на пальцы Димы и то, как татуированные руки уверенно держат инструмент. Блик солнца отразился от лакового покрытия на деке и ощутимым тёплым осколком рикошетом пальнул в глаз Мирона.       — Спеть тебе песню, которую я не умею петь? — спросил он с издевкой. — Это для меня испытание, знаешь же.       — Не угадал, — ещё раз Дима медленно провёл пальцем по струнам, но теперь только по трём последним, и, улыбаясь, подставил щёку. — Целуй»       От того, что сильно кружилась голова и начинал болеть живот, он не мог уснуть, поэтому пришлось лечь и без звука смотреть телевизор, пока не проснулся Ваня. До десяти утра тот даже не двигался, и спал действительно слишком спокойно и тихо, не переворачиваясь, не дёргаясь. И сейчас его руки не пахли мартини, и не курил он на ночь. Вероятно, боялся оставить Мирона без присмотра даже на короткий перекур в открытое окно кухни, от чего и уснул в повседневной одежде, не сняв даже кофты.       Проснувшись, первым делом, он турнул Мирона в плечо, и, услышав мгновенный ответ «доброе утро», даже удивился и ошеломлённо распахнул красные глаза. Потом Ваня даже не разговаривал, разве что лежал в кровати рядом, молча, с грустным лицом, и делал вид, что смотрит телевизор. Мирон хотел было попросить прощения, но не знал, как это аргументировать. «Прости, что пришёл не то пьяный, не то подыхающий», или «прости, что не сказал тебе, что я долбоёб, и купил рвотные таблетки, чтобы прочистить желудок». А может «мне кажется, душевная боль становится острее физической и это пугает»?       — Вань, — тихо позвал Мирон, хоть приятель лежал рядом.       — Мирон, — отозвался тот.       — Самолёт же у нас в десять? — голова рядом с плечом Мирона кивнула. — Тогда езжай сам в аэропорт.       Никакой реакции Ваня сперва не проявил. Потом, помолчав, лишь устало выдохнул:       — А ты?       — Я к Диме, а там… Сам доберусь.       — Не опаздывай, и я буду ждать… Или как там говорят?       Творческий кризис. В отличие от остальных мыслей, эту Мирон ощущал именно так: идея сидит под куполом, который разбить нечем. Тело незащищено. Разбив купол — загонишь под кожу стекло в любом случае. А оно сильное. Но, наверно, это и есть плата за идею — самоистязание. Ведь, каким бы сложным или простым не был замысел, его создатель всё равно платит ранами и кровью. В таком случае надо уметь извлекать стекло из ран, иначе оно там остаётся, а это не хорошо.       Когда заканчиваешь работу над чем-то масштабным для самого себя, ты больше не замечаешь под своими ногами земли и летишь в пустой бесконечный каньон. До этого ты бежал вперёд по туману без грёбанного плана, без помощи других и сам с собой, и мчался навстречу концу — ах, скорей бы вставить то слово, которое ты обдумал ещё в самом начале! — и вдруг вот он… конец. И теперь ты всё закончил, и казалось, что Rückkehr будет большой, и за этой победой последует новая победа. И снова ты ошибался. Отдал все силы, часть себя, выжал всё, что мог, и вот результат — тебя это разбило, а других оживило. Последний альбом разбросал по кускам бедного Марка, последний альбом оказался слишком глубоким для создателя, и вышел не сладкой патокой с красивым сюжетом, а монстром, будто бы его создал Виктор Франкенштейн.       Он мог смотреть телевизор, но только первые минут десять, когда мысли о Диме не возвращались. Точнее, пока они не пробивались сквозь клетку, в которую Мирон их заключал.       До четырех часов они не вставали с кровати, Ваня лишь изредка поднимался, чтобы закурить, или выпить воды, и Мирон чувствовал, что приятель угнетён.       «Просто в любом случае вы оба виноваты в том, что вам плохо» — слышал он ответ на вопрос о самочувствии. И ведь не поспоришь.       Волнение дрожало внутри груди, как будто там появилось второе сердце и стало биться вразнобой с первым. Мирон с трудом держался, чтобы не дышать через рот, пытался как-то снизить шаг, но ноги всё равно несли его быстрее, чем хотелось. Он то и дело оборачивался, оглядывался, поднимал голову к окнам домов, к балконам. Но там никого не было.       «Мирон!»       «Окси!»       Отовсюду слышались голоса, его имя, имя, имя. И было бы всё в порядке, если бы оно не звучало голосом Димы сразу сверху и сбоку, где-то позади и спереди. И ещё эта морось в лицо… Прямо как в том глупом сне с поездом. Лет шесть назад он бы выкурил как минимум полпачки сигарет. Нервное.       На всякий случай он проверил телефон — нет пропущенных, нет сообщений.       Он испытал то самое чувство, которое боялся не испытать — безмятежность перед бурей. Последняя встреча прошла довольно спокойно, лишь с разрешением конфликта об общих вещах, не более, но перед ней же было много и других встреч. Например, та, в которой Мирон так сильно ругался, что на утро у него болело горло и стонала от боли спина; та, после которой Дима напился и ночью отправился в какой-то клуб, а там невесть сколько вынюхал дряни и выпил ещё бутылку вина. Пришлось встретить его утром на пороге пьяного и обдолбанного, а потом объяснять, что они не в Берлине, а в Питере; затем в той одежде, что осталась, просто волочить в спальню и, оставив на кровати, уйти спать на кухню.       Теперь это было теми самыми воспоминаниями, о которых просто так не вспомнить, и не забыть уж тем более. Эта добрая грусть по-особенному причиняла боль и счастье, приносила тепло и горечь, и всё, о чём только мог думать Мирон, направляясь к закрывшемуся тату-салону Димы, это о том, что он не хочет его видеть ни под каким предлогом, но, встретившись, вероятнее всего осмелиться на долгое рукопожатие и спросит о последних новостях.       Перед входом он немного постоял, глядя на себя в отражения стеклянных вставок на двери, поправил рукава куртки и смело шагнул внутрь. Над дверью зазвенел талисман музыки ветра из металлических пластинок, однозначно обратив внимание на посетителя. В салоне было тихо, ещё немного бренчал талисман, и откуда-то справа наконец после шумного от ветра и мороси двора слышалась негромкая соната. Что-то мрачное, в стиле позднего Шостаковича. Дима вообще любил его иногда включать, видимо, до сих пор так делал.        Мирон замер в небольшом красном коридоре с чёрным полом, по обе стороны которого были открытые широкие двери, такие же со стеклянными вставками, как и входная. Он слушал, как ритм скрипки всё ускоряется, а пиано меняет до неузнаваемости буквально чёрными нотами разбивая одинокий золотистый плач, превращая всё в трагическое волнение.       «Ты вряд ли назовёшь трёх русских художников»       А после этой сонаты он умер.       Мирон глянул в комнату слева — там стояло чёрное кресло, рядом низкие столы с красками для тату, кушетка, а на стенах множество примеров работ. Немного постояв в дверях, он охватил взглядом целостную картину комнаты, как только мог. Такой неузнаваемый новейший стиль… Скорее всего Дима ни разу не приложил руку к интерьеру этого места. Уж больно всё выглядело ярко.       Он развернулся к двери позади и остановился.       Всё так же Дима не горбился, стоял ровно, работая над огромным холстом с какими-то красными и чёрными геометрическими фигурами. Он что-то усердно размазывал тряпкой, создавая, скорее, тень, чем вытирая упавший на картину пепел с сигареты. Всё так же курил, и даже не собирался бросать. Как раньше. Говорил, что художником хочет стать. Говорил он это, конечно, когда всё разрушилось, и, стоя пьяным и мокрым от дождя, зажимал разбитыми багровыми губами кривую сигарету. Обещал тысячу раз, что хуй положит на свалившуюся на голову популярность, ставшую проклятием, частью сердца кого-то другого Димы, который откололся от него. Ах! Как же он яростно пытался на пальцах показать и убедить, что ему это не нужно, но, едва только его имя упоминалось в девяти из десяти раз, тут же мчался «возвращать своё место под солнцем». Ведь даже музыку не бросил…       Мирон негромко окликнул его по имени, и этого было достаточно. Он не мог смотреть ему в глаза, совершенно не мог, поэтому пожал его очень горячую руку, не глядя. У него явно был жар. Рукопожатие вышло неловким, редко Мирон встречал левшей. Стало как-то неудобно и неуклюже, будто впервые. Совесть паразитом шипела о том, что надо уйти. Вздор!       Неловкой паузы не было, её мгновенно занял Дима.       — Ich dachte, du kommst nicht. Как дела рассказывай, — без улыбки прохрипел он, и Мирон вспомнил этот хрип, похожий на хрип ребёнка в зале ожидания питерского аэропорта.       Его голос нельзя было даже описать одним ёмким высказыванием: что-то сиплое и рваное, бесцветное и кровавое. Но он однозначно звучал жутко, действительно болезненно, и, судя по красной шее, которую Дима чесал, чтобы унять кажущуюся щекотку, с этим было даже тяжело жить.       Отойдя на ватных ногах немного в сторону, Мирон стянул с себя куртку и уселся на низкий широкий подоконник. Он сначала думал, что такого нейтрального ответить, а потом решил сказать всё, как есть.       — Я тут ненадолго, — начал он, и сам заметил, как быстро тараторит от волнения, почти что в ритм кульминации сонаты, которая звучала из колонок ноутбука на соседнем подоконнике. — Умер звукач один, Паша, вот пришлось приехать на тройку дней.       — Ну-с, звукач, — выразительно вставил Дима, не поднимая головы от картины. — Не Паша, а Саша, — он смочил кисточку в воде цветочной жёлтой латунной вазы и набрал побольше вишнёвой краски с палитры. Затем занёс руку над картиной и уронил несколько капель куда-то в угол самого крупного треугольника в чёрной середине среди бардовых кругов и квадратов с белыми бликами. Сделав сильную затяжку, Дима прогнал дым по лёгким и с кашлем весь воздух выгнал обратно, образовав вокруг облако, которое стремительно начало растворяться. — А я в Берлин завтра, — кашель не унимался, но сквозь него Дима всё же пытался говорить, — по делам всяким, через два месяца в Канны, если доживу, конечно, — он запнулся со смешком. — Так что ты весьма вовремя.       — Как и всегда, ты зимой в Канны, — повторил Мирон. От того, что он ощущал непреодолимое желание курить, слова не собирались в голове и как-то раздражали эти капли за окном, что громко разбивались о внешний металлический отлив. — Извини, конечно, но ты бы не мог… это, — когда Дима обратил на эти слова внимание и поднял глаза, он поднёс два пальца к губам.       Дима кивнул. Сделав ещё одну недолгую затяжку, он тут же бросил недокуренную наполовину сигарету в вазу, где та кротко шикнула и погасла. Он сильно закашлялся тем самым ужасным глубоким кашлем, когда внутри сам ощущаешь, как бурлит гнойная кровь вперемешку с мокротой. Почерк пустившей корни слишком глубоко пневмонии узнавался сразу. Худшая и одна из самых отвратительных болезней стояла перед Мироном, и он понимал, что это его заслуга.       — Как ты можешь ещё курить? — из интереса спросил Мирон, но, видимо, Дима был не настроен на такой лад.       — Кстати, а ты уже бросил? — без какой-либо агрессии ответил тот, но Мирон запомнил эту манеру ещё давно. «Делаю вид, что мне всё равно, улыбаюсь, хотя сейчас я откушу тебе руку».       — И пить, и курить, и употреблять ещё в двенадцатом году завязал. Entschuldigung, какую Америку я открыл?       — Это хорошо…       Дима принялся ходить вокруг стола, подправляя всякие черты и мазки кистью, подтирая их белой и уже измазанной тряпкой. Глядя на алые пятна на руках и тряпке Димы, Мирон невольно вспомнил о Ване.       Дима наплевал на просьбу Мирона, вновь достал сигарету из помятой пачки и под ударный аккомпанемент пиано зажёг её.       — Нам вообще не следовало видится… Нет, ты не подумай, я не хочу тебя убить, просто, — Мирон осёкся, не придумав, что сказать дальше, и тут взгляд его пал на нарисованный акварелью и чёрной гелиевой ручкой стеклянный фурин. Картинка висела под потолком, без рамы, грубо повешенная на непрозрачной синей изоленте. — Мне просто сказали, что тебе не очень, и я решил зайти       Дима хохотнул ни с того ни с сего.       — Только не пизди, что сам пришёл!       — Что? Брось! Никто бы меня не заставил, — тут же отмахнулся Мирон, но Дима не унимался.       — Заставили, заставили ещё как. А ты не хотел, я вижу, — произнёс Дима, усерднее подтирая краску на холсте. — Заметят СМИ, фанаты, друзья. Такая мелочь — встреча. А сколько шума. Как ты потом будешь возвращать своё доброе имя? Простым «мне так захотелось» только хуже сделаешь.       — Возвращать мне нечего, а если и придётся, то как и раньше, — не раздумывая отметил Мирон. — Буду делать своё дело.       «Мы же когда-то были друзьями. Самыми настоящими, как в фильмах. Когда ты звонил среди ночи и спрашивал, как по-русски будет Relativitätstheorie»       Симфония замолчала.       Шесть лет… Когда-то подтянутые щёки приятеля теперь похудели, и кашлял он скачками, отрывисто и сильно, жмурился и иногда его резко подкашивало в сторону, будто бы это причиняло ему немалую боль в груди и горле. Но всё это было лишь из-за подскочившей температуры, у Димы на лбу это было написано. Но он всё ходил кругами у стола, что-то дорисовывал. После затяжек то закашливался, то, тяжело дыша, забывал о сигарете на минуту-другую, пока та быстро тлела. В какой-то момент Мирону даже показалось, что Дима притворяется, что всё ещё курит, чтобы позлить. Он так всегда делал, наперекор, назло.       — Ты ходишь в медицинский центр? — вдруг спросил Дима после небольшой паузы, и от вопроса, заданного таким хриплым голосом, по спине Мирона пробежали мурашки. — Говорят, что нет. Но недавно тебя там заметили.       Мирон бы сейчас поднял платочек Вани с вышивкой «ну вот опять».       — Не хожу, но последний раз результаты Вани забрать надо было.       — Конечно, — неожиданно поддержал Дима, вероятно, заметив в словах ложь. — Эти Вани… Они такие несамостоятельные.       Мирон смело глянул на Диму, и в эту же секунду он поднял голову в ответ. Молчание длилось не долго, и вдруг он спросил:       — Was ist das?       Мирон встрепенулся:       — Что?       Дима указывал кисточкой на куртку, что лежала рядом с Мироном.       — Из кармана выглядывает белый уголок файла, — с нажимом проговорил Дима, а потом недовольным тоном добавил: — Так понятнее? Darf ich mal darauf gucken?       Мирон глянул на куртку и на пару мгновений не знал, что делать, но быстро сориентировался и, отмахнувшись, ответил:       — Результаты Вани, я же говорил.       И только тогда наступило неловкое молчание. Самое неприятное за последние лет десять, какое только Мирон мог вспомнить. Не сводя с него глаз, Дима выпрямился, поставил кисточку в латунную вазу, вытер руки о майку и, обогнув стол, смело направился к Мирону. Тот бросился защищать файл с результатами, но не успел. Дима быстро выхватил его из кармана, опередив руки Мирона буквально на секунду, и отошёл в сторону, разбирая бумажки. Мирон хотел было броситься вслед, но так и остался сидеть на краю подоконника и лишь отвернул голову к окну.       Там уже совсем разбушевалась погода. Через прозрачный, но сильно искажающий силуэты двора слой воды на стекле Мирон увидел, как злостный ветер гнёт хрупкую щупленькую женщину в красном пальто. Она пыталась удержать вышедший из строя пёстрый зонтик, с которым своенравно игрались порывы ветра. Вода на объезженном асфальте катилась заметными редкими волнами, там сям по водному ковру падали частые крупные капли дождя. Кто-то забыл закрыть балкон в доме напротив.       — Ну, чего молчишь? — сухо спросил Мирон. Дима обернулся, держа в руках тот самый листок с самыми низкими показателями.       Было понятно, что Дима хотел что-то спросить, и даже он начал было говорить, но потом замолчал, как бы невзначай прикрыв плотно сомкнутые губы рукой.       — Отдай, — проговорил Мирон, и, ещё немного постояв, Дима положил файл на подоконник обратно.       — Нечего сказать, — лишь вымолвил Дима. — У меня всё так же.       Его пронзило будто шпагой от макушки до живота, и всё, что он тогда смог ответить, было кроткое, тихое, сжатое «эх».       — Ну и чего ты вздыхаешь, залупоглазый? Можем, конечно, забыть всё это, — с ноткой понимания проговорил Дима и, достав платок из кармана, обильно высморкался. — Даю тебе подумать.       Он решил ответить прямо и быстро. Взяв себя в руки, Мирон выпрямился. За окном всё ещё шёл дождь… Ощущая, как из-под ног уходит земля, он выдохнул:       — Ты сам этого хотел тогда, — он сделал короткую паузу, а потом поднял глаза на Диму, — шесть лет назад ты этого хотел.       Казалось, глаза Димы на какое-то мгновение вспыхнули озарением, как будто он вспомнил что-то запредельно важное и далёкое. И так, казалось Мирону, и произошло.       — Хотел того, чтобы ты пришёл сюда спустя столько времени и…       Он оборвал его на полуслове, не дав даже закончить мысль, понимая, что Диму понесло не в ту степь.       — Нет, Дима, — выпалил Мирон серьёзно, — ты хотел, чтобы я умер. Оно же так и есть.       — Глупости! — внезапно резко бросил Дима. — Болван, я не это имел в виду! Так и знал, что ты опять всё станешь переиначивать.       Мирон смеялся.       Пластилин в ушах. Строчка белоснежного света вдоль, по подбородку, через грудь, насквозь холодной стрелой, и в самое чёртово сердце. Мирон совсем его не слышал. Ни сердца, ни Димы. Пока тот распинался о чём-то, что когда-то набило оскомину, ему было совершенно не важно. Мирон не ловил его слова, как это делали его знакомые в баре на поминках того треклятого звукача. Слова летели мимо ушей, похоже, важные слова, раз Дима так энергично подтверждал своей безумно серьёзной мимикой.       — Да брось ты это. Хоть человеком останься, собака, — не унимался Дима, а потом, остановившись, не сводил внимательных глаз с Мирона, ожидая ответа.       Хватило наглости развести руками и смело с каой-то неуместной кривой усмешкой выпалить:       — Не знаю. Наверно, я тебя всё-таки ненавижу.       Слова зазвенели. В самом деле стало легче. С сердца упал груз, и новая лёгкость появилась в груди. Те крики, которым они раньше перебивались, бывало, сталкиваясь друг с другом накануне распада лейбла, казались шелухой. Настоящей эталонно-бесполезной трепнёй. А эти слова ударили, ударили точно и метко, и Мирон поначалу восхитился тем, как помрачнел Дима, но потом вдруг понял, что натворил, и даже замер от своей же жестокости.       Дима молчал. Он ещё раз глянул на файл со справками, а потом внезапно хохотнул, ровно так же неуместно и внезапно:       — Конечно. Тебе ведь дорого, что, что было, ты же говорил, — такая солнечная улыбка на его лице даже пугала, и больше отдавала идиотским простодушием, от приторности которого всё становилось только хуже. Он затряс файлом с бумажками у самого носа Мирона. Тот отклонился чуть в сторону. — Зачем всё это?       Мирон ощутил, как неподвластные ему силы вжимают его в подоконник, раздавливая под своим весом. Внутри он дрожал, как осиновый лист, без сил больше видеть его напротив. Дима, Дима… Мирон всё никак не мог поверить, какие же чувства он вызвал этим «ненавижу» и уже было пожалел о том, что они слетели с его языка, как вдруг он выдал более неприятный и неопределённый ответ:       — Я не знаю.       Быстро отложив файл на подоконник, Дима закашлялся, и закашлялся снова жутко громко и тяжело, а потом, постаравшись скрыться от взгляда «пучеглазой истерички», платком вытер с губ и языка кровь, промокнул тыльной стороной ладони выступивший пот и втянул воздух носом. Это было невыносимо. До ужаса невыносимо. Мирон быстро отложил результаты обратно в карман куртки и спрыгнул с подоконника.       — Scheiss drauf! — произнёс Дима совершенно другим голосом, лучезарная улыбка с лица его исчезла, и её место заняло кажущееся каменным выражение злости: — Du gehst mir auf die Eier, приятель. Сам знаешь, где выход.       Простая химия: мокрота смешивается с кровью, кровь с гноем, а гной с краской на картине. Сверху припорошить пеплом, накричать и выставить за дверь в одной куртке, во внутреннем кармане которой спрятан файл с результатами. Навстречу поезду, потом прилечь на подушку с сеном, закрыть глаза и проснуться в баре напротив парня в драдедамовом шарфе. Маршрут прост как никогда, Мирон прихватил с собой файл, на прощание получив звонкую вербальную пощёчину, и вышел из салона, осознав, что больше надеяться не на что.