Немецкий Арес

      Нет, это точно один из худших дней за последний месяц.       «Moskow — Saint Petersburg» и рядом «Delayed». Кто вообще придумал эти самолёты?       — Она сразу мне не понравилась, — ворчал Мирон, с тяжестью во всём теле развалившись на стуле в зале ожидания. — Грёбаные самолёты… — он тут же принялся перечислять всевозможные факторы риска, которые пугали его каждый перелёт: — Сдохнуть можно, можно попасть в руки террористов, можно оглохнуть от этого шума… Надо было на поезде ехать, я же говорил.       — Боковушка у туалета — отличный расклад, — пытался парировать Ваня, но Мирон его даже не слушал.       — Теперь сиди и жди, блять.       Сидеть и ждать десять лет, пока всё наладиться? Ваня делал вид, что уныло копается в телефоне, хотя Мирон краем глаза отметил, что тот лишь из стороны в сторону листает меню. Может, это и к лучшему, что отложили рейс.       Ваня сказал, что сейчас проверит информацию о рейсе на сайте. С каким-то напряжением Мирон отхлебнул ещё немного воды из бутылки. Была бы его воля, он бы облился этой водой с ног до головы, только бы убрать запах сигарет Димы, на который недвусмысленно намекал Ваня, едва они только встретились в аэропорту. Тогда сперва он бросил лукавый взгляд на Мирона, а потом в лоб спросил, откуда запах сигарет, и не стал ли Мирон понемногу возвращаться к той старой жизни, по которой, видимо, в глазах всех, соскучился. Приходилось отмалчиваться.       Тошнило, мутило, мотало, тело не то дрожало, не то расплывалось. Шумное место, шумный дождь.       — Написано, что до утра точно его не будет, — вдруг на усталом выдохе промямлил Ваня.       Усталость и миоплегия заставили сдержать разозлённое ругательство, которое Мирон бы мог бросить, как грязную тряпку. Вместо этого он лишь растёр лицо ладонями и простонал. Мужчина на соседнем ряду металлических стульев зала ожидания прочистил горло и, жутко, как Дима, кашлянул в локоть, и тут же уткнулся в книгу. Сидеть здесь и ждать, пока тебя пожирает болезнь, как этого соседа. Сидеть и ждать, когда мимо проходят минуты, часы, умирают и рождаются люди. Пока Дима сидит со своей вечно недовольной мордой в своём салоне… Пока он звонит шлюхам, пока они снимают с себя платья и игриво покачивая бёдрами демонстрируют ему своё пошлое леопардовое бельё, пока сигареты в их руках сменяются самокрутками с отменной дрянью и… От одной мысли, что они всё ещё находятся в одном городе, уже выворачивало наизнанку.       Ваня даже не спрашивал о том, как прошла встреча с Димой. Мирон же старался как можно меньше двигаться, чтобы не хрустел файл с результатами, который он заткнул за ремень и накрыл майкой ещё на подъезде в аэропорт. Так и сидел, не двигаясь, ощущая, как проходит эффект какого-то бодрствования от встречи с Димой, как покалывает в ногах и кружиться голова. Но всё ещё не уходило ощущение того, что он вот-вот что-нибудь напишет… Какое-нибудь глупое сообщение, вроде напоминания, типа «никогда больше не приходи, Scheisskerl» или вроде того. Иногда даже казалось, что телефон завибрировал в кармане, и тогда Мирон доставал его, но не видел ни единого оповещения ни о чём.       А как пилоты в самолётах летают ночью? Да, у них есть всевозможные приспособления, карты, датчики, диспетчеры, но в другом смысле. Как? Нравиться ли им эта мгла вокруг и разрешено ли им фотографировать сияющие города с высоты полёта? Может, даже есть такой закон, который запрещает им это. А диспетчеру можно во время работы фотографировать пролетающие ночью самолёты, что направляются к посадочной полосе?       Мирон вспомнил, как однажды их отель располагался неподалёку от посадочной полосы аэропорта, и поэтому, прихватив с собой немного пива, он сидел весь единственный вечер и смотрел, как огромные и издалека пестрящие специальными лампами самолёты на огромной скорости приземляются. За закрытым окном совсем бесшумно, даже не слышно аплодисментов. Он никогда не видел, как они взлетают, зато сотни раз замечал в небе и десятки раз приземляющимися. Такова планировка взлётных полос. Или же всё это из-за невнимательности.       Сейчас во мраке за стеклом было сложно найти взлётную полосу, лишь самолёты, что стояли носом к аэропорту и ожидали какой-либо команды. Ваня даже не курил, как в прошлый раз. И, судя по всему, не пил. Хотя… Сейчас Мирон даже из какого-то скучающего любопытства был глаз да глаз за ним.       — Мирон, — вдруг напряжённым голосом позвал Ваня, — Мирон, тут пишут, что наш рейс… Отменили из-за этого дерьма, что с неба льётся. Совсем.       Внутри что-то оборвалось, похолодело в груди. Мирон глянул в телефон Вани, где на постоянно обновляющейся странице показывались рейсы. И правда… Отменили. Тогда он поднял голову к табло, и только тогда заметил, как сменились надписи напротив их рейса.       — Сейчас Роме позвоню, — начал копошиться Ваня, но Мирон перебил его.       — Нет, не хочу, лучше в отель. Вызови такси.       Пришлось сделать довольное лицо, чтобы не испортить человеку селфи своим и без того опухшим ебальником. Радости молодого таксиста не было предела. Видимо, его потолок не здоровье и жизнь без проблем, а фотография с каким-то Марком, благодаря которому Вавилонскую башню теперь каждая тупая шавка с философским выражением лица нарекает Горгородом.       — Сейчас, сейчас поедем, — таксист мгновенно сунул телефон в карман и надавил педаль газа. Машина тут же податливо двинулась в сторону от высокого тротуара, словно оттолкнувшись от него и, как камень по растёртому льду в кёрлинге, плавно покатилась по глянцевому мокрому асфальту. — Как в Москве оказались?       — По делам, — тут же ответил Ваня с заднего сидения.       Слишком немногословно и сухо, как бы ни хотелось ответить мягче, всё равно выходило что-то не то. Парень, сидевший за рулём, назвался Юрой, за всю дорогу с каким-то искусственным пониманием спросил только о самочувствии Мирона и о его отказе от концертов и интервью. Выходило криво, но терпимо. По крайней мере он не визжал на всю парковку и не прыгал до уровня полёта самолётов.       Парень слишком торопился, резко поворачивал, тормозил, будто перед его капотом вечно пробегают стаи едва заметных в темноте чёрных котят. Мирон старался не сводить глаз с Вани. Тот то с опаской проверял, не течёт ли из носа кровь, иногда прикладывал ко лбу ладонь. Должен же из носа уже хлынуть фонтан крови…       А отель… Теперь же нужно было как-то заселиться на одну ночь. Желательно чтобы без завтраков и других грёбаных признаков Московской «роскоши». Чтобы не улыбались на ресепшене, а без лишних слов и движений просто всучили ключ от номера. Чтобы за окном был вид не на город, а на затхлый дворик или забытую объездную. Только бы не спрашивали нахуя ты в Москве, только бы не трогали за плечо на фотографии. Господи…       Светофор. Машина резко затормозила, под колёса, видимо, юркнул очередной пушистый кот, и вдруг Ваня, зажав нос рукой, принялся нервно рыться в сумке. Мирон глянул на него через зеркало заднего вида.       — Юра, или как тебя там, — позвал он парня за рулём и тот оживлённо встрепенулся. — Езжай аккуратней, он же сейчас захлебнётся.       Довёз бесплатно, завалил извинениями по поводу плохой езды. Пожал руку Мирону и Ване и, пока они не зашли в отель, стоял, чего-то ждал.       Девушки требовали фотографий на ресепшене. И улыбались во все тридцать два.       — Ладно, хорошо, — всё-таки согласился Мирон, и став в кажущуюся приличной позу перед фотографирующей его с её подругой девушкой, выдохнул. Она по-свойски забросила руку ему на плечо и тепло прижала к себе.       Номер Ваня попросил на первом этаже, но дали на третьем. Сказали, с удобствами. На ключе бирка «51». И вправду, тонкие стены — это то ещё удовольствие, которого как будто больше нигде нет.       Невесело звеня ключом, Ваня шёл первым по лестнице, сзади плёлся Мирон. Он даже был не против такого расклада, всё же худшее позади, и, единственное, что пока волновало, это ужасное желание спать. Нет, организм не просто хотел спать, он даже не требовал, он просто засыпал на ходу, и ему не требовалось никаких удобств. Не нужно было ни мягкой подушки, ни удушающе-тёплой постели и синтетического одеяла. Хватило бы строгого жёсткого стула или вот этой шатающейся лестницы.       Он прислонился рукой к стене, шёл дальше, глядя под ноги. Глаза закрывались, в голове мысли путались с ватой, что затмевала мелькающую под ногами лестницу, покрытую красным ковром. И жёлтые лампы над головой, жёлтые, жёлтые. Как подсолнухи, их-то Мирон совсем давно не видел. Мысль о Диме появилась случайно, и так же исчезла, оставив после себя заходящееся от волнения сердце. Какая же это глупость… Какой же ужасный поступок…       Уже стоя у номера, Мирон изнывал от желания прислониться к стене, лечь, закрыть глаза. Он буквально частыми тяжёлыми вздохами, граничащими с рычанием, умолял Ваню двигаться быстрее, скорее открыть дверь и впустить его в номер.       Щёлк!       Опять этот запах путешествий. Запах картона и свежего жидкого мыла в пластмассовых прозрачных упаковках. Непривычный свет и кажущийся тёплым пол, покрытый белой плиткой.       Едва зайдя в номер, Ваня пнул сумку ногой, и та по скользкому полу, шурша, доехала до одной из двух кроватей в центре комнаты.       Силы покидали тело. Даже не осмотрев предоставленного номера, Мирон разулся, стянул с себя куртку — она была теперь куда-то брошена — и тут же направился в ванную, чтобы скорее смочить лицо ледяной водой.        Дверь на замок, воды побольше. Нетерпеливо сняв с себя майку, он отложил её на бачок унитаза, набрал в ладони как можно больше воды и просто окунулся в неё лицом. Включил воду холоднее, да, самую ледяную, вновь набрал в ладони воды, только теперь мокрыми руками ещё и провёл от лба до затылка. Голову брить пора, отрастают волосы, суки. Он наспех прополоскал рот той же ледяной водой, пока те, охуевши, не начали болеть от перепада температуры. Хотел было выйти из ванной таким же мокрым, но всё же вытерся сложенным полотенцем. Завтра утром обязательно в душ, а потом грёбаное бритьё головы. Ввёл в привычку бриться совсем налысо, чтобы аж голова блестела. Но сейчас нужно проспаться, чтобы на утро хоть немного прошла эта опухлость ебала, тухлый мозг наконец заработал и всё встало на свои места.       С Ваней разминулись у входа в ванную, едва не столкнувшись лбами. Он забавно ругнулся, прислонив ладонь ко лбу, и в тот момент Мирон впервые за день ощутил, как на лице появилась лёгкая непринуждённая улыбка. Это движение Вани напомнило ему те солнечные дни в Берлине, когда Дима так же прислонял ладонь, проверяя температуру и вытирая пот, выходя из метро. Пусть и носил кепки, но по привычке какой-то определённо дурацкой. Дурацкой, как и он сам.       Судя по тому, как зашумела вода в душевой, Ваня пошёл мыться. Пока было время и хоть какие-то силы, Мирон разделся, лёг под одеяло и, взяв телефон в руку, открыл контакты.       Кто-то из бара, какая-то «ВикаЛена», какой-то «не брать», «папа», какая-то «Юля-такси», «режисссёрр», «Дима Х.Г.» и «Дима Х.Р.»       Г — значит Германия, немецкий номер, Р — русский номер, а Х — значит Хинтер. Скорее hunter на грёбаные нервные клетки. Пальцы сами нажали на сообщения для «Дима Х.Р.».       Последнее сообщение было о том, что ему всё равно. Мирон не стал читать выше, не разобрал адресата, хотя так и хотелось вспомнить, о чём же речь. Сначала он набрал «давай всё забудем?», но потом передумал, всё стёр, написал заново «когда ты свободен?», снова всё стёр. Дрожащей от усталости и какого-то волнения рукой он отложил телефон под подушку и, откинувшись назад, закрыл глаза. Хорошо, что Ваня свет не включал здесь, хоть глаза не слепит. А так бы веки светились, как тонкий слой оранжевого пластилина, поднесённый вплотную к яркой лампе.       Как в одном советском мультике перед глазами разостлалось пластилиновое зелёное поле, а над ним серое тусклое небо с плотными тучами. Кандагач? Пластилиновый гибкий ветер обветривал лысую гору, ведьмы в пластилиновых вишнёвых платьях смотрели сверху вниз жёлтыми пластилиновыми глазами на пластилиновый трансфер. У Мирона во рту задержалась пластилиновая сигарета, а её ненастоящий и через чур плотный пятнистый дым улетал и растворялся с ветром так быстро, что можно бы было даже устраивать гонки на этом пластилиновом поле под лысой горой. Силуэт Руслана бродил неподалёку, ходил, постукивал по чёрным пластилиновым колёсам трансфера и проверял пластилиновое давление в шинах. Пластилиновый смех Дарио отдался от высоты лысой горы, ведьмы злобно прищурились. Пластилиновый Ваня вышел из трансфера, освежённый, сонный, и, шмыгнув кровавым носом, прихлопнул Мирона пластилиновой рукой по щеке.       — Ты меня слышишь?       Он открыл глаза и увидел наклонившегося к кровати Ваню с мокрой головой и полотенцем на бёдрах. В глазах двоились силуэты теней, отбрасываемых с декора на стенах к стенам, тень от длинных ног Вани. Всё мешалось в вареве неразборчивых картинок, пока вода с волос приятеля не капнула прямо в глаз Мирона. Он быстро заморгал и только тогда понял, что его разбудили.       — Ты слышишь?       — Слышу.       — Билеты заказывать на утро? — почему-то он говорил шёпотом.       Сушило горло, но плевать. Мирон сглотнул и с трудом ответил, но в горле всё равно что-то бурлило:       — Да-мне-по-ба-ра-ба-ну.       Ваня на пару секунд замолчал, и в эти пару секунд Мирон попытался накрыть одеялом замерзающую руку, пока не понял, что просто опять не чувствует её. Паззл начал разбираться, всё опять путалось, так хотелось ощутить себя хоть на чуточку здоровее. Как в ту ночь, когда Дима стоял за окном у входа.       — Тогда на вечер? — вдруг вернулся к разговору Ваня.       Господи, только бы это всё прекратилось. Только бы уснуть!       Начинающей слабеть уже второй рукой он вытянул из-под себя полностью онемевшую и переложил её на живот. Ваня что-то спросил снова, но было всё равно; в ушах гудело, ноги холодели. Тело немело слишком быстро, это не остановить. В одно мгновение Мирон даже испугался, что когда-нибудь так сможет отлежать руку и на утро её придётся ампутировать. Или так не делают?       Больше не смотришься с зеркала, а фотографироваться совсем разлюбил; слушаешь шум, а не голоса; одеваешься сам с трудом, а не раздеваешь шлюх. Ваня, когда всё это закончиться? Нет, друг, скажи, когда это успело начаться?       Мирон ещё немного послушал какой-то непонятный гундёж, который издавал Ваня, а потом тихо-тихо выдохнул:       — Не мог бы ты просто накрыть меня? Я заебался.       Проснулся один. То есть сам. Сразу душа связалась в узел. Какие-то несуразные сюжеты вертелись перед его глазами, Дима, картина, результаты обследований… Не хотелось думать, совершенно не хотелось.       Он закрыл глаза, он попытался уснуть снова, между холодных ног зажал жёсткое скрученное одеяло и, уткнувшись в подушку лицом так, чтобы оказывалось странное тёплое давление на один левый глаз и скулу, расслабился. Спать, спать, спать. Не чувствовать реальности, не появляться в ней, ничего, ничего, ничего.       — Тебе нельзя так долго спать, — звал Ваня и Мирон через завесу сна слышал его. — Я не уйду, пока ты не встанешь.       Мирон попытался открыть глаза, но веки сами по себе закрылись, едва только он увидел напротив лежащего Ваню. Подушка под его головой была испачкана кровью, так же, как и ухо, волосы с одной стороны, левая щека. Давно во сне у него не скакало давление. Должно быть, на нервной почве опять все эти волнения его доводят.       — Вот, глаза открылись, — Ваня быстро поднялся с кровати, быстро взял бутылку из сумки с вещами, которую он закинул подальше, под окно, и вложил воду в руку сонного Мирона. — Не засыпай.       Так и оставив его, он отправился в ванную. Сложно было даже думать о том, что нужно вставать. Мирон понимал, что нужно, но не мог себя заставить. Любое лежачее положение тела, если бы могло, каждый раз доводило бы его до эрекции. Всё равно не было выхода, нужно было поднимать свинцовое тело и брать себя в немеющие руки. Мирон выпил немного воды. Дрожь в теле — плохой знак. Значит под утро опять немело всё тело.       Который час? В ванной шумела вода, Ваня, видимо, умывался, у него не спросить. Мирон глянул на тумбу — телефона на ней не было. Непривычная тяжесть в теле дурманила, валила на кровать обратно, но Мирон всё же, преодолевая себя, поднялся на ноги, отложил бутылку с водой в кровать, и принялся искать телефон в карманах штанов. Сто рублей, жетон на метро… А телефона нет! Трещала голова, но он тут же ринулся к куртке, там тоже пусто. Душа ушла в пятки. Не уж то украли. Украли или здесь в номере, или в такси, или в аэропорту. О, господи, как его можно было оставить у Димы в салоне?!       Он стал бегать по комнате кругами, с трудом пересиливая желание упасть от постоянных потемнений перед глазами, а потом до него дошло. Он, без сил больше стоять, рухнул на колени перед сумкой Вани и, прислонившись плечом к стене, в полуразваленном положении принялся перерывать все карманы, которые только попадались.       Набор платков, презервативы, кошелёк, носки, майка, бельё, две пары ключей, зарядное, одеколон, пустая чекушка, зажигалка, ручка, капли для носа, на дне сумки рассыпанный табак сигареты и пустая пачка. Потом сломанные часы, маникюрные ножницы, дезодорант, бритва, погнутый чехол для телефона, пачка таблеток…       — Ты чего? — вклинился внезапно голос Вани, но Мирон, лишь быстро глянув на него через плечо, не прекратил рыться в хламе сумки.       — Сколько времени? — с напрягающей все извилины в голове тревогой спросил Мирон.       Зубочистка, ещё один платок, пятьсот рублей, чек, жвачка.       — Десять утра. В чём дело, скажи? — Вмиг он оказался рядом с Мироном, внимательно глядя, как он по второму разу перебирает его вещи. — Что я должен был взять?       — Где мои часы? Или телефон… Где это всё?       Ваня молчал, а Мирон всё рылся в карманах. Так и тянуло рявкнуть: «ну! Чего молчишь!», но тут Ваня постучал пальцем по запястью, сказав:       — А что у тебя на руке? На левой.       Он остановился. Руки… На левой руке часы. Чёрные, массивные, пуленепробиваемые и в буре непотопляемые. Десять часов и двадцать шесть минут. Он же сам себе их купил, когда понял, что начинаются весьма существенные провалы в памяти. Уже года четыре как он их даже не снимает и всё это время они были на руке?       — Я, — Мирон запнулся, осознав, какой дурак. — Я думал посмотреть в телефоне.       — И?       — Где он?       Телефон искать не пришлось. Мирон хотел было сам встать с колен, но Ваня оперативно достал телефон из-под подушки и, подойдя к приятелю, передал ему через плечо.       Точно, он же положил его туда перед сном. На руке как будто появилась новая татуировка. Что она значит? Или была набита раньше? Скорее всего уже была набита. Опять память. Опять всё смазывается в скользкие провалы.       — Ты точно к Диме ходил? — Ваня опустился на кровать и с каким-то нескрываемым презрением и одновременно тяжёлой грустью в глазах глянул на Мирона. Он кивнул. — Не тошнит? Голова не болит?       В ответ Мирон лишь неопределённо пожал плечами. Ваня сказал, что пошёл продлевать их пребывание в отеле на ресепшн.       В социальных сетях Дима не был всю ночь. Может, режим себе завёл. Говорил же, что совсем болен. Но, скорее всего, просто обиделся. Как раньше, как на всех. Или, может, он уже уехал в Берлин? Когда он там говорил, что уезжает? Может, активизировать немецкую симку и вновь написать сообщение? Только в этот раз по-немецки. Нет… Делать ему нечего — тратить и жизнь, и эмоции свои на залупоглазого жида. Так ведь он теперь будет его называть?       Он не мог больше пить воду, не мог думать ни о чём. Да и думал ли он в то время? Пока Вани не было в номере, он просто сидел на краю кровати и, держал себя изо всех сил, чтобы не читать переписку с Димой. Разум подсказывал, что могут вернуться эти пришибленные воспоминания о том, как жарко лето в Берлине и как красивы домишки у реки, как Дима словоохотен после бокала красного и с какими донельзя смешными немецкими ругательствами он ищет по комнате зарядное для телефона. Как любит подставлять «рожки» на фотографиях, как смеётся в руку, жмурит глаза от яркого экрана телефона среди ночи и как пьяный яро ненавидит девушек за рулём. Тварь, гад, сука! Нельзя было думать. Нельзя. Но Мирон со странной болью в груди замечал, что сказанное то самое «ненавижу» улетучилось, оставив после себя воспоминание тех старых чувств. Нахуй чувства, они никогда не приводят к добру.       Мирон вытащил бритву из сумки Вани. Вода холодная, нет, нужна тёплая. Провернул ручку крана до самой горячей воды. Телефон взял в ванную с собой.       Забил на душ. Вместо этого стал у раковины. Набрав немного пены для бритья, Мирон размазал тонким слоем её на своей голове. Теперь смешно на себя смотреть — опухшее лицо и белая пенная каска.       Ваня вернулся со стандартным завтраком простого отеля. На завтрак предлагался чёрный чай в небольшом фарфоровом заварнике, два омлета, хлеб и маленькая тарелочка с золотистым мёдом. Хотелось отказаться, от одной только мысли о еде у Мирона подступала тошнота, а от запаха принесённого он сначала делал вид, что роется в телефоне, хотя на самом деле просто не решался подойти к тарелке. Он как-то хотел сказать Ване, чтобы тот всё съел сам, но язык не повернулся, а застывший в горле горячий ком не позволил даже пожелать приятного аппетита.       Первый кусочек омлета Мирон съел только для вида, с трудом, но прожевал даже как-то машинально. Потом пытался прикинуться, что ест, но просто елозил зубцами вилки по омлету, подносил хлеб к носу, чтобы понюхать, а потом стал разрезать омлет на мелкие кусочки, пока не раскрошил его в совершенно неприглядную кашу. Лишь раз он набрал чай в рот и с трудом проглотил, хотя было желание выплюнуть его обратно. Сахар к нему не подали вообще. А мёд и вовсе не пробовал, чёрт пойми зачем его вообще положили к солёному омлету и хлебу. Изысканный коктейль — мёд и чай? Без ангины? Нет, спасибо.       — Мог бы мне отдать, — упрекнул его Ваня, едва только отвлёкся от своей доеденной порции, и увидел раздробленный омлет Мирона. Ничего не ответил. Лишь задумчиво помешал ещё раз мелкие кусочки омлета, наколол хлеб на вилку и демонстративно протянул Ване. — Даже если завтрак бесплатный, это не, — вдруг Ваня резко замолчал, будто отрезал ножницами сам от себя длинную вереницу слов, а потом, посмотрев в сонные и опухшие глаза Мирона, вернулся к своей тарелке, уныло добавив: — Ладно, понятно. Может, тебе для аппетита таблеток купить?       Глаза Мирона округлились в немом вопросе: «зачем?».       — Не смотри так, — Ваня на мгновение замолчал, напряжённо сжав губы. — Есть чаи всякие ещё, если таблеток не хочешь.       — Не поел один раз, значит это трагедия? — с вымученной усмешкой хохотнул Мирон.       Ваня покачал головой:       — И тебе не говорили, что ты похудел?       — Уж чего, а этого я не слышал лет шесть.       Мирон быстро отставил тарелку обратно на поднос, в довесок к своим словам, но не рассчитал сил, и случайно обернул локтем кружку. Не заметил, куда ринулся Ваня, закрывая руками ноги, но потом только понял, что горячий чай выплеснулся на джинсы приятеля, а чашка упала на ковёр у кровати, чудом не разбившись.       Едва Мирон торопливо попросил прощения, Ваня уже во всю дал волю ругательствам и пылал недовольством. Казалось, дай ему в руки лампочку, она зажжётся от ощутимого напряжения. Но вдруг он стал быстро потухать, поскакал рядом со столом, махая случайно взятым листком с услугами отеля, чтобы облегчить палящее ощущение в коленях, и с пресным недовольством принялся переодеваться.       Не сразу в суматохе Мирон услышал, как на телефон пришла смс-ка. Ещё повертев головой, не поняв сразу, откуда прозвучал звук, Мирон рефлекторно взял телефон в руку и взглянул на сообщение.       «Прямо сейчас, принцесса. Салон. Не то, что ты подумал. Не радуйся»