Немецкий Арес

      — Я думал, ты уже в Берлине.       — Погода «лётная», как видишь.       Он не мог так прикоснуться к его локтю, даже случайно. Мирон едва слышал, как, рассеивая по комнате золотистый звон, с которым он помешивал кисточку в латунной вазе с водой, Дима что-то то старательно вырисовывал, то грубо растирал тряпкой на своём творении. Окурки всплывали на поверхности вазы, кажется, она точно не является пепельницей. Стараясь отстраниться как можно дальше от Димы и как можно ближе к мольберту, Мирон совсем и позабыл, что на нём белая майка, её нельзя заляпать, в ней он должен поехать снова в аэропорт к двенадцати, как купил билеты Ваня. Только бы Дима больше не проходил так близко, мимолётно задевая то локоть, то руку с кистью. Видимо, не привык, что в студии бок о бок с ним кто-то стоит.       Но нужно было собирать по крупицам моменты, когда была возможность набраться сил от соулмейта. Ваня негодовал, переживал, а это давило на Мирона сильнее, чем если бы он на неделю прижал свой член дверью. Диме этого не объяснить, он то язвил в ответ, то приказывал молчать, всё приговаривая: «стой, калякай, молчи». Нашёл занятие, выдал инструменты, поэтому пришлось согласиться. Не сидеть же на подоконнике, напрягая его своим взглядом. Хотя, наверно, так было бы куда лучше.       В этот раз света было больше — в салоне светились все лампы. Было даже не уютно в таком белоснежном свете рисовать что-то. Наверно, не стоило сразу с порога ругаться на пустом месте, раньше же даже слово поперёк редко вставляли. Мирону так хотелось сплюнуть эту обидную горечь, выблевать настроение, и всё на Диму, чтобы он никогда в жизни таким тоном не говорил, как в прошлый раз. Дошло до того, что и вовсе хотелось хлопнуть дверью, уходя. И… о, господи, опять он…       — Тебе совсем не легче? — как можно бесцветней спросил Мирон, пока Дима не мог унять кратковременный, но такой сильный приступ кашля. Он старался скрыть, что задыхается на вдохе, что в горле будто переключился клапан мокроты, и не позволяет вдохнуть.       Ужасный кашель.       — Хоть стоять могу, и на том спасибо, Мирон Янович, — всё ещё не до конца прокашлявшись, ответил Дима, убрав от губ тряпку, которой растирал некоторые контуры на своей картине на столе.       Мирона как током ударило. Он глянул через плечо на Диму, совсем позабыв о тех кляксах, которые успел наляпать по натянутому холсту.       — Стоять?       — Ой, заткнись, — дёрнул рукой Дима. — Что-нибудь выпьешь? — он вскользь глянул на Мирона, а потом на его кляксы. — Ах, да, ты же не пьёшь… Может, тебе тогда витаминку растворить, ЗОЖник?       Не сдержав недовольного вздоха, Мирон обернулся обратно к своей мазне. Жалко было даже того, что Дима старался и натягивал эту белую тряпку на раму, чтобы потом всё вот так испортить. Ходит ещё рядом, укалывает постоянно, стараясь сделать больно. Как это называется? Обида?       — Я витамины не пью, — добавил Мирон, обмакнув кисть в тёмно-фиолетовую краску в центре белой растрескавшейся тарелки с отбитым краем. В её трещинах, кажется, навсегда останется въевшаяся краска от постоянных художеств и творческих запоев, а случайные разводы совершенно не случайны. — Просто не курю и не, — он вдруг осёкся, и решил закончить. — Ладно.       — Знаю я, знаю, — наперебой заговорил Дима, стоя спиной, — такими темпами неудивительно, что у тебя такие результаты обследований. Лучше витаминки пей.       — Чёрт, не так уж это и тяжело.       — По тебе видно, как это не тяжело, — окинув взглядом напарника, сказал Дима.       — Достижение: ты заметил, — съязвил Мирон.       — И работники центра заметят.       — Уже, — смело ответил Мирон и рука с кисточкой по холсту соскользнула не по той траектории, по которой следовало.       — Уже что?       — Пригласили навсегда.       Дима усмехнулся:       — Рецидивы?       — Без ремиссий, — кивнул Мирон с некой тоской. — А тебя звали?       — Брось, конечно звали. True story, кстати, кто-то подал заявку, мол, я один умираю, попросил этот неизвестный, чтобы мне помогли, а сам, пидарас, решил остаться анонимом. Приехали обследовать на дому, я их не пустил. Начал кричать, раскашлялся, и всё — в почтовом ящике письмо.       — И зачем кричал?       Как будто забыл, насколько Дима бывает вспыльчив. Если ещё и выпил немного, то совсем берегись… Но теперь нельзя было этого показывать. Не впервой Мирон вспоминал, каково это — строить из себя дурачка. Не любил это дело, но оно помогало.       — Вывели, — с кривой усмешкой отмахнулся Дима и поправил съехавшие к кончику носа очки.       Мирон отвернулся. Судя по тому, как чиркнула зажигалка, он вновь закурил. Комната и без того была в дыму, только на этот раз Мирон совершенно забыл об этом. Он видел расстояние дальше своей руки, а значит всё было ещё в порядке.       Зазвонил телефон где-то в соседней комнате, через два порога, через небольшой коридор, через пару секунд, через бесконечное эхо, ударившее по сердцу так, что оно затрепыхалось быстрее. От испуга. От обычного испуга.       Мирон и не мог подумать, что Дима помчится к телефону, будто бы этот звонок решает его жизнь. Поэтому он совершенно потерял бдительность, и, когда Дима обходил стол, то, кажется, чёрт, кажется нарочно бедром толкнул его к мольберту с невысохшей краской.       Ладонь, которой он держал кисть, плечо майки и немного на правом ухе — везде краска оставила свои чёткие фиолетовые отметины. А майку он решил впервые надеть не чёрную. Теперь чуть ниже живота справа выразительная мазня, как на рисунке.       Будь они ближе, Мирон бы бросил Диме что-то вроде «урод» или как-то так, но их разъединяла стена, лестница и шесть лет «ненависти». Осталось шипеть недовольные речи, проклинать фиолетовый цвет как никогда в жизни и испытывать неопределённую ненависть к дорогим масляным краскам, которые предоставил Дима. Дал не дешёвый материал и… Неужели придётся отдавать за всё это ему деньги? Или купить ящик пива… Вроде он по нему раньше кайфовал. Но теперь было даже странно думать о том, что он по сути уже и не друг. Странные мысли…       Торопясь, он отставил тарелку с отбитым краем куда-то на стол, схватил тряпку, которой Дима растушёвывал неопрятные контуры, и принялся осторожными, но быстрыми движениями протирать ухо, руки, пока не высохло. Майку хотел было вытереть более чистым краем и, отняв тряпку от уха, распрямил в руках, и вдруг коснулся с обратной стороны чего-то слизкого. Ничего ужасного в этом нет. Но тут он машинально перевернул тряпку.       От увиденного по всему телу вздыбились волоски, в голове похолодело, и Мирон впал в страшное испуганное замешательство. Что делать? Что дальше? Прямо перед его глазами тряпка была испачкана самой настоящей тёмной кровью, и то, что оказалось слизким, была совсем не мокрота. Точнее, её дурно пахнущие жёлтые сгустки… гной.       Он тут же вернул тряпку на то же место, откуда взял, и принялся взволнованно вытирать руки чистыми местами белоснежной некогда майки. Подташнивало. Ах вот, значит, как оба близки к надгробной доске. Он всё никак не мог понять, что же хуже: когда ты спишь, и не просыпаешься, или когда не можешь уснуть от того, что с каждым вдохом в груди злорадно бурлит кровь с гноем.       Как маленькому мальчишке, осознавшему сию секунду важность чего-то непостижимого и чрезвычайно сложного, Мирону захотелось поговорить с ним. С тем самым человеком, который не перестаёт курить и много рисует. Узнать об альбоме, спросить о чёртовых успехах, пускай они и не имели бы значения, если бы только не умер тот треклятый Паша… Или Саша?! Если бы не эта Москва и отложенный рейс, если бы не чёртово рисование и резкий телефонный звонок. Поговорить.       Хотелось харкнуть в латунную вазу с окурками в воде, прочистить желудок из окна. Сжал губы, стиснул челюсти и отошёл подальше от стола с рисунком Димы, едва только услышал шаги к двери.       Дима вернулся, и Мирон уже смирно стоял у мольберта, боясь пошевелиться и как-то сделать шаг по направлению к той кровавой тряпке. Глядел на свою мазню, подводя бесполезные итоги и будто бы искал ракурс, с которого можно было что-то добавить. Но вдруг рядом оказался Дима, у самого плеча, нарушив личное пространство так, что Мирон смог ощутить едва уловимое, но испепеляющее тепло его груди.       Они бы так и стояли, глядя на неаккуратные штрихи, выведенные дрожащей от слабости рукой Мирона, но тут Дима проговорил так тихо, что в его голосе были слышен тот шершавый хрип, похожий на шипение не то пустой виниловой пластинки в граммофоне, не то бенгальского огня:       — С каких пор тебе стал нравиться фиолетовый?       Не зная, что и делать, пока Дима стоит рядом и пристально смотрит на рисунок, Мирон решил сделать вид, что его очень интересует время.       Где часы?! Ах, да, на руке…       — Сколько? — спросил Дима, боковым зрением заметив, что Мирон уставился на часы у себя на запястье.       — Двадцать минут первого, — на выдохе проговорил он в ответ. — Ваня сказал, что самолёт в три. То есть… надо скоро ехать. А то пробки…       Он старался говорить это как можно с меньшей оценкой происходящего, без дрожи в голосе, которая стала проявляться в последний год, полный рецедивов и предсмертных состояний. Так не хотелось, чтобы Дима сейчас намекнул, что пора уходить.       — Unglaublich. Das ist widerlich, — серьёзным тоном произнёс Дима, но Мирон будто бы увидел в самых чётких контурах, как на его лице впервые появилась искренняя улыбка. И вправду, он на самом деле не сдержал смешка такого кроткого, как если бы это был щелчок пальцами.       — Danke fuer Ihr Kompliment, — ответил Мирон так же серьёзно, но вдруг кто-то пошло не так. Это не может быть тот самый смех, те самые глаза, кажущиеся светящимися в обрамлении мимических морщинок. Дима тихо смеялся, и это совершенно сбило Мирона с толку. — Съеби отсюда, — не сдержав предательский смешок, ответил он, и указал пальцем в сторону стола, где рисовал Дима. — Давай, двигайся.       «Не горело ни одно окошко дома, такое в благоприятном районе является нормой каждого раннего утра. Это место не коснулась зараза пятиэтажек, от которых, подцепив где-то как бы извне, не могла избавится Россия.       Они нашли место под высоким старым балконом над входом в подъезд, служащим теперь козырьком от лишних глаз. Взяв Мирона за руку, чтобы тот не потерялся в витиеватом разбитом саду под окнами, Дима быстрым и осторожным шагом подошёл под высокий балкон второго этажа и опустился на корягу старого срубленного дерева. Холодно. Не спасает даже куртка, ношенная уже три года. Дима достал зажигалку. Щёлк! Его лицо было освещено небольшим язычком оранжевого пламени, он плавно поднёс огонёк к самокрутке, а когда её кончик загорелся и начал тлеть, отложил зажигалку в сторону. Раскурил по привычке торопливо, не в затяг раза два впустую затянул слабый целлофановый дым кроткими рывками, а потом передал скруток Мирону. Хохотнув, он принял самокрутку и прошептал:       — Sie sind sehr gutherzig.       Его ответная усмешка внезапно вызвала колюще-щекотливое ощущение между рёбер, и Мирон легкомысленно поддался этому странному чувству, рефлекторно дрогнув всем телом. Время первых. Он затянулся сначала не смело, по привычке проверяя почву этой очередной дряни, которую где-то нашёл Дима. Левин вроде ему дал, а Левину кто-то другой. Целый круг людей постарался не сесть в тюрьму, чтобы здесь, спрятавшись от тормозящих вдалеке приятелей можно было быстро дунуть и двинуться в путь вновь. Они ведь стырят половину самокруток, не вернув ни рубля.       На вдохе по горлу растеклась карамелью приторная сладость, как от сахарозаменителей, а при тяжком сухом глотании появилась кратковременная горечь. Даже знать не хочется, что это. Не важно, тупо, насрать, абсолютно.       Ощущение удара в голову охмурило Мирона настолько, что он сделал вторую затяжку, пожелав вновь испытать это странное чувство. Нехотя он передал Диме самокрутку обратно, и, только поднеся к лицу руки, чтобы устало растереть глаза, Дима уже успел сделать две затяжки, и вновь протянул ему самокрутку.       — Чую, Левин нас прикончить хочет этой дрянью, — с какой-то легкомысленной дуростью вылетели эти слова, припорошённые кажущейся лицу приятной улыбкой.       — Beruhige, alles wird in Ordnung sein, — глядя, как Мирон делает более уверенную и глубокую затяжку, проговорил Дима. — Руку.       Сначала он недолго смотрел ему в глаза, пытаясь через них понять, для чего же Диме нужна рука. И в глазах читалось сразу всё: блестящие окошки дома, сияние звёзд-дыр в кромешном мраке неба, горящая ягодка косяка, и, как бы добавил Дима, тёмные до усрачки в темноте глаза Мирона. Правда, до дури они пугали.        Чуть постояв, он всё же протянул ему свободную руку, и сплёлся замерзающими пальцами с Димой.       — Слышишь? — его голос звучит чище и тише обычного.       — Да, они идут, пойдём, — Мирон постарался вернуть руку к себе, но Дима держал крепче.       — Нет же, придурок, я не про это. Пульс…       — Дима, тебя накрыло уже? Слабак хуев. Пойдём, вон они!       Холодные пальцы мигом выскользнули из руки Димы»       Не стоит смеяться, нельзя. Эта слабость, конечно, нравилась Мирону. Слабость рядом с предателем, обманщиком, бывшим другом, с которым теперь ему суждено лишь немного вылечиться и похоронить пару-тройку друзей, оставшихся в вечном одиночестве без соулмейта. Но не он ли сам называл себя так?       Мирон поднял в пустоту маленький голубой платочек «болезнь-хуезнь», и начал энергично махать им в темноте.       Надрывный глубокий кашель скрючил Диму вполовину, заставив схватиться за грудь и с трудом отхаркивать комки чего-то скользкого в платок. Эхо настолько плотно заполнило комнату, будто со всех сторон её разрушили огромные танки, и начали палить друг в друга одновременно. У самого Мирона запершило, и он торопливо прочистил горло, чтобы избавиться от этого щекотливого чувства. Стоило Диме откашляться, он дрожащей рукой, как старик, вытер губы, и продолжил курить.       «Идиот», — выразительно выругался в своей голове Мирон. Но стоило Диме вдруг окинуть последним придирчивым взглядом своё разрисованное полотно, как вдруг он поспешно убрал со стола латунную вазу с окурками и кисточками, тряпки, лишние краски, и, подойдя к одному из широких стаканов на подоконнике, достал из обилия фломастеров и карандашей один единственный чёрный маркер без колпачка. Колпачок нашёлся сразу — валялся в пыли под батареей. Дима дунул в него, чтобы вышибить пыль, проверил штрих маркера на ладони (сначала попробовал мазнуть по тыльной стороне, и черканул по татуировке детского лица, будто разрезав его напополам, потом опомнился, и раскрыл ладонь), и мигом вернулся к столу, сунув колпачок в карман.       Всегда нравилось смотреть, как рисуют левши. У них рука повёрнута немного иначе, локоть сильно поднят, чтобы ручкой для праворуких было удобнее, загнуто на себя запястье, пальцы собраны все так туго, чтобы ручка не выпала. Но не у него. Свободно двигающейся расслабленной левой рукой он легко держал кажущийся невесомым в его руке маркер. Лёгкой хваткой, он быстрыми и резкими движениями сначала нарисовал жирный чёрный овал на месте высохшей краски, от первого овала ещё один, как два камушка из кучи гальки, черканул оттуда же полу-треугольное тельце, и рваными, но отточенными движениями отвёл шесть прерывающихся разных ниточек вниз. В довершение он приподнялся немного на носочки, чтобы приблизиться к картине ближе, нависнув над ней, и, упёршись рукой в край стола, уже более осторожными рывками начеркал два больших узких крыла и два поменьше.       Заметив, что Дима закончил с первой тварью на своём художестве, Мирон несмело прочистил горло.       — Комар?       — Кровопийец, — кивнул Дима. Не отрывая глаз от только-только рождённого насекомого, он спросил: — Тебе такси вызвать?       Такое ощущение… Мирон считал, что все испытывают именно его определённо одинаково. И это ощущение можно назвать тремя словами: нож в живот. И почему-то рядом слово «вонзать» звучит органично. Всё это выражение звучит как серый, под сталь, и под чёрный квадрат. От него веяло холодом и кислым испугом. Все ведь знают это грёбанное чувство.       — Я сам вызову, — отчеканил Мирон.       — Ладно, — судя по тому, как пшикнула в предсмертном вздохе сигарета, Дима бросил её в вазу. — Планы какие на Питер?       — Дарио альбом дописывает, буду сидеть с ним на студии и хуи пинать.       — Работаешь ещё?       Слишком много искренности и правдивых слов. Мирон стоял лицом к мольберту, не видя Димы, но знал, какое лицо у него сейчас: действительно заинтересованное.       — Работа сама меня находит, — произнес в ответ он.       Прощались долго. Сначала Мирон не мог застегнуть куртку, потом, едва не забыл телефон на столе, споткнулся у самого выхода и долго пытался самостоятельно открыть заевшую дверь. А Дима стоял всё это время на одном месте между двумя открытыми дверями комнат и трепал в руке платок.       Рукопожатие. Знакомые мягкие ладони, забитая чёрным тыльная сторона. Мирону показалось, что Дима держал его руку немного дольше, чем полагается, а потому как-то рассеянно вышел из такого непривычного рукопожатия, совершенно случайно чиркнув по его ладони ногтями, пока собирал пальцы в кулак.       — До встречи, — произнёс он.       — Нахуй иди, — с улыбкой лишь ответил Дима своим хриплым голосом, едва Мирон шагнул за дверь на улицу к желтому такси.       Ему будто во сне вскружило горячую голову, а краски коридора и серой улицы смазались, потеряли чёткость и стушевались в дождливоподобном шуме. Он успел лишь словить знакомый взгляд холодных чёрных глаз, едва слышимый в сильном порыве ветра голос, и уже в закрывающуюся между ними дверь бросил:       — Bis gleich!       «Ты опять не слышишь звонок? Неужели, господи, Мирон, что ты делал в салоне Шокка? Это не моё дело, и я совершенно не хочу лезть в ваши дела, но, пожалуйста, скрой своё светящееся отовсюду лицо хоть на немного. Мы и так наделали много шума с твоим уходом, следят теперь даже за мной и расспрашивают о тебе… И… Мне сказали, что ты в Москве на один день только будешь, но как-то ты там задержался, тебе не кажется? Надеюсь, ты помнишь, что мы послезавтра идём на… Погоди, сейчас. Ах, да, на афтепати Алмаса. Там будут все наши, не переживай, чужих ты там точно не встретишь. Перезвони и… Мирон, приезжай скорее, надо кое-что сказать. Это не телефонный разговор, тем более на ебаном автоответчике»       «Не знаю, где вы с Ваней, ибо оба не отвечаете. Я просто звоню сказать, что пока ещё меня задерживают в медицинском центре, поэтому в аэропорту я встречать вас не буду, не успеваю. Езжайте к тебе, Мирон, я потом подкачу под полночь»       Женщина на заднем ряду ткнула свои колени в переднее кресло так, что Мирон просто не смог даже немного откинуть спинку назад. Лететь какой-то час, а уже затекало тело и кололо в ногах. Только бы они не онемели к концу полёта, иначе придётся опять просить кого-нибудь принести специальную каталку для таких неудачников и у всех на глазах, как умирающая русалка, катиться по глянцевому полу прямиком на выход.       Что-то определённо уверенно и специально душило душу, пока Мирон пытался расслабиться в кресле. Может, стоило побыть ещё немного в Москве. Ах, вроде же планы какие-то… Что же там Илья говорил? Вспомнилось и в голове посветлело от облегчения: вечеринка Алмаса после плодотворного рабочего года в туре с концертами. Ох, как же балует он всех этими своими тусовками после тяжёлых рабочих будней. Как заграничными дорогими конфетами после поездки.       — Тебе не жарко? — вдруг спросил Ваня, подняв взор от телефона. — Пот же градом течёт, куртку сними. Эй, приятель, что это? — он указал на фиолетовое пятно на майке.       — Искусство, — выдохнул Мирон.       Только после этих слов он ощутил, насколько же ему жарко. В самолётах обычно комфортная температура, а здесь как-то… Черт, да, куртка; климат контроль тут не при чём. Без помощи Вани он стянул с себя куртку и, скрутив, положил к себе на колени. Оказывается, в самолётах так шумно. Разговоры, скрипы сидений, шаги стюардесс, которые проверяют пульс у всех спящих во время полёта. Даже перчатки носят такие мягкие, белые, тонкие.       — Добрый вечер, уважаемые пассажиры, с вами говорит командир воздушного судна…       Воздушного судна. Покатимся по чёрной глади над сияющими звёздами-городами. Только бы не было бурунов на широких волнах, только бы был виден потухающий (или уже потухший, Вань?) горизонт необъятного пустого океана. Хотелось бы увидеть рассвет на высоте нескольких тысяч метров. Наверно, когда солнце только-только поднимается из-за горизонта, небо и океан будто два чёрных зеркала, направленные друг на друга, а между ними в этой узкой щели яркий огонёк свечи.       Но над морями он никогда не летал, а на рассвете только ложился спать, но представлялось это утреннее отражение ему весьма явно, как если бы он был того свидетелем. Надо бы хоть поискать в интернете эти фотографии, должно быть красиво.       -…выполняет рейс по маршруту «Москва — Санкт-Петербург» протяжённостью один час и двадцать минут…       Ваня повесил голову. Решил поспать.       — Вань, — тут же оживился Мирон, и турнул приятеля в плечо, а тот в секунду открыл глаза и запрокинул голову. — Кровь же пойдёт во сне, не дрыхни.       — Блять, как же я, — не дав договорить, Ваню одолела зевота, — как же я хочу спать. А ты как?       Если бы Ваня был в курсе последнего сна, он бы ответил что-то вроде «не скучаю по уёбским пластилиновым пощёчинам», но вместо этого лишь покачал головой.       — Да? Значит ты меня заразил, — с усмешкой проговорил он, пока вновь не зевнул во весь рот. — Следи за мной. Как я за тобой.       Пилот пробубнел что-то про туалеты, хвостовую часть самолёта, запасные выходы, безопасность во время крушения и курение. Долго пытался проговорить прогноз погоды, всё вздыхал, жевал окончания и, когда наконец закончил, с заметной в голосе улыбкой облегчения пожелал приятного полёта. Это не придало Мирону никакой радости. Опять лечение, наезды Вани, потом его мольбы простить за несдержанность, вязкая слюна по утрам, тяжесть в животе после еды, онемевшие части тела во сне, забытые на руке часы, пустой график, тысячи сообщений, походы только в ночные заведения и один лишь сон. Что же должно произойти, чтобы ему пришлось вернуться в Москву?       — Ваня, — Мирон бросился к его руке и вцепился в неё, будто бы Ваня мог убежать. — Ваня, я забыл майку в отеле.       Зачем-то он окинул Мирона придирчивым внимательным взглядом, а потом уверенно ответил:       — Я всё собрал.       — Точно?       — Точно.       — А телефон?       — Твой?       — Да! Где же он?!       — У меня.       — А мы заплатили?       — Да, Мирон. Что с тобой?       — А платки твои?       — К чёрту платки, успокойся.       -…просьба оставаться на своих местах…       Мимо них вихрем пронеслась худенькая стюардесса по узкому проходу, в хвосте кто-то страшно задыхался от кашля. Ему подали ингалятор, но кашель не прекратился. Запаниковали ближайшие к нему пассажиры, и повыскакивали со своих мест в проход, когда кашель наполнился клокочущими рваными вдохами, которые с каждым разом становились всё короче и жёстче.       Мирон не мог спутать этот кашель. Хриплый, глубинный, до ужаса резкий, как лай огромной разъярённой собаки. В груди заболело, сдавило, в горле встал ком и, в одну секунду Мирон забыл о Ване, глянул поверх рядов кресел на то, откуда доносился кашель.       «Задыхается!»       «Подавился!»       «Он умрёт!»       — Что там? Мирон, ты чего? — зазвучал голос Вани.       Мирон опустился в кресло и растёр лицо ладонями. Как ребёнок, которому в толпе показалась мать, он бросился к ней и, лишь обняв нечто холодное и чужое, понял, что ошибся.       — Старикан какой-то, не важно.       Стоя на балконе с телефоном в руке, забываешь, что такое холод. Что такое физическое ощущение холода после тёплого салона Димы, скрытого от облаков стенами самолёта, заезженного такси, прокуренного друзьями коридора. Забыл, как немеет тело, каким кажется оно чужим, как ты небрежно и одновременно осторожно достаёшь руку из-под себя, кладёшь рядом, боясь вновь прижать.       Немного дождь моросил, уже рассветало. Урчащий живот и отвращение к еде не добавляли настроения, поэтому Мирон, придерживаясь слабой рукой за перегородку балкона, пытался как можно наименее уныло говорить по телефону на отточенном английском.       «Нет, всё в порядке, честно. Мы не ссоримся совсем, я же сказал, что не могу больше всё портить. Что? Не слышу, связь плохая. Ах, идея… И о чём же? Хм, не плохо, только не напортачь. Я? Пишу, пишу потихоньку. Может, чуть позже записывать поеду, совсем ничего не складывается сейчас. Для себя скорее, сам понимаешь…»       Ощущение ненужности стало выветриваться, но ненадолго. Ветер в голове давно превратился в холодок по телу, Мирона трясло от дрожи, но он всё не уходил с обдуваемого всеми ветрами балкона. Свистели приоткрытые окна соседей.       «Нет, не стучат зубы, тебе кажется. Связь плохая… Не знаю»       Бездарь внутри требовал отдыха от такого напряжения. Мирон всеми силами желал, чтобы приятель на том конце провода наконец сказал о том, что пора завершать разговор, но тот, видимо, только разговаривался ещё больше. От усталости он опустился на пол и сел к стенке, чтобы не упасть.       Ужасно, так нельзя. Нельзя ему просто сказать, что хочется скорее замолчать, чтобы ком в горле прошёл, и чтобы всё, о, господи, чтобы всё наконец вокруг перестало делать это с телом и душой.       «Чёрт его знает, наверно, на кухне всё ещё сидит в ноутбуке. Да, послезавтра пойдём. Чувствую себя лучше, и… Что?»       Мирону вспомнился тот день, когда на «поминках» они сидели с московской компанией. Когда они спрашивали про соулмейта, и негодовали, узнав, что Мирон не хочет лечиться. Да и теперь особого желания не возникало. Всё равно сидишь на подоконнике, убиваешься от пассивного курения и слушаешь предсмертные сонаты Шостаковича. Почему всё складывалось в такой ужасный паззл, Мирону даже не хотелось думать, а хотелось лишь устало хлопнуть себя по лбу, сесть на землю, да склониться к коленям, сгорбив спину.       «Да, давай, созвонимся ещё… Пока»       Он немного постоял на балконе, слушая, как же шумно там на дороге внизу. Много людей, много звуков. Но они кажутся лишь каплей того, как гудит в голове перед сном. И эти пластилиновые ведьмы… Хорошо, что пакет с результатами анализов из медицинского центра спрятал в ящике с вещами. Ване до них дела нет.       Мирон всё сидел и смотрел то на телефон в своих руках, то на двор, кишащий стоящими на парковке машинами. Он мог сидеть так вечно, и одновременно изнывал от осознания того, что вокруг всё мчится, а он нет. Где тот разрывающийся от звонков телефон, постоянные проблемы, которые наполняли жизнь красками и нервами. Где все люди, которые твердили, что будут до конца рядом, но пропали в тот треклятый день, когда решено было уйти из музыки. Теперь он сидел на балконе на грёбаном Невском проспекте, мёрз, думая, почему бы не переехать, может, в Колпино.       Завтрак приносит лучший друг, отношения с которым хуже с каждым днём, спокойной ночи желает ведущий вечерних новостей, а единственный, кто будет сидеть на тебе — это чёрный похоронный костюм. На живом обычно сидит, как влитой, а стоит уложить в гроб — тут же идёт по всему телу волнами от поднятых плеч. Костюмы вообще вещь заезженная. Лучше уж мешок какой, чтобы не было видно бледного окоченелого тела. К чёрту открытый гроб — сразу забитый гвоздями; только бы не знать, как сильно отклеивается обивка и как некрасиво сидит костюм.       До чего же страшны фотографии. Стоит на полке в золотой рамке выразительный профессиональный портрет, а через три года он уже на надгробии. Красотой это язык не повернётся назвать. Или, когда фотографии такой нет, приклеивают ту, на которой более-менее лицо хорошее.       Каким же методом выбираются такие фотографии? Он знал ответ на этот вопрос. Заказчик сразу знает, где искать, но всё равно листает весь альбом, останавливаясь на каждой странице, и чувствует это. Это самое чувство, такое сильное, что можно плавить металл. Горькое, твёрдое. Как плотно забитое влажным песком детское ведёрко. Как набитая вата в футляре бензиновой зажигалки. Откроешь крышку, чирк и…       — Господи, идиот!       Пощёчина резко бодрит. Безотказно.       Он всё ещё на балконе, а перед лицом опять напуганный Ваня. Не кричит, нет, лишь истерично перебирает быстрыми пальцами складки майки на Мироне, оправляя её по оледеневшим плечам и шее. Хвать за руки!       — Блять, как ты здесь смог уснуть… Боже, руки, губы синие. Ты встанешь? Вставай, вставай, Мирон, я держу.       Мирон сомкнул запёкшиеся холодные губы, а горячие глаза пытались охватить Ваню одним взглядом за раз, но они всё закрывались и закатывались вверх. Сил противостоять этому уебанскому состоянию не было, но Мирон старался как можно крепче сцепиться руками с Ваней, чтобы помочь свое уснувшее тело отнести к ближайшему дивану. Хватило бы даже ковра, можно даже пол…       — Ты не виноват, я понимаю, я понимаю… Блять, сука!       Покачиваясь на шатающейся под ногами комнате, Мирон сам не понимал, что едва разгибает колени и локти, чувствуя себя оловянным солдатиком, которого привели в чувства. Как его отключило? Когда это случилось? Совсем стемнело… Он споткнулся об потерянный в темноте порог, и едва не опрокинулся вперёд, как тяжелая статуэтка с узкой подставкой. Ваня держал его крепко — уже привык.       Мысли то покидали его, то вновь возобновлялись. Сколько времени Ваня тянул его до ближайшего дивана, он не помнил, но однозначно это было так долго, что быстро. Упал. Упал вперёд и сильно приложился носом о подушку. На едва выдавившийся из груди болезненный стон, Ваня тяжело вздохнул и помог перевернуться. Последнее, что он слышал перед тем, как упасть в пропасть, был испуганный донельзя голос Вани:       — Прости, но я звоню Мамаю и мы вызываем врача.       У забвения есть когти. У болезни есть последствия. Каждый рецидив — микро-смерть. Каждая ремиссия — пиздливая самоуверенность.