Немецкий Арес

      Тонкая полоска света солнечного Петербурга нашла лицо Мирона через щель в шторах. Солнечного вечернего Петербурга. Или это Москва? Поясница ноет от жёсткого дивана, под головой плотная подушка; скорее всего Питер. Wieviel Uhr ist es? А число, возможно, уже и не угадать. На улице осень или зима? В окна не бьёт дождь, значит, возможно, идёт снег.       В комнате было тихо, но слышалось чьё-то дыхание рядом. Опять Ваня. Всё сидит и караулит идиота, свалившегося ему на голову.       Во рту металлический гадкий привкус, сильно щиплет нижнюю губу со внутренней стороны. Поболтав языком немного, он нашёл мёртвый кусочек откусанной щеки. Совсем небольшой, да и рана, скорее всего осталась, она-то и кровоточит. Как же это надо было её так прикусить?       Слышались тихие голоса, нет, неразборчивый шёпот, шаги. Но такие далёкие, такие незаметные. Скорее всего эхо после какого-то сна, когда просыпаешься среди ночи от тут же забывшегося кошмара, и ещё долго слышишь скрип половиц у кровати, дыхание неприятеля буквально у уха. Но вдруг зашуршала чья-та одежда, заскрипел деревянный стул, на который обычно Мирон сбрасывал всякий хлам и свою одежду. Он ощутил присутствие рядом, настолько реальное и ощутимое, будто бы он мог видеть закрытыми глазами или же вторая его личность восседала рядом. Но сил открыть глаза не было, а тяжёлое тело только-только начинало просыпаться.       Вдруг хрустнул колпачок стеклянной ампулы, Мирон рефлекторно резко распахнул глаза, узнав звук. Едва он увидел мутную худую женщину в белом халате, а у окна трое или двое человек. Он хотел было рассмотреть ситуацию лучше, но тяжёлые веки сомкнулись, и жуткое сновидение мгновенно обрисовало картинку убийства.       Не уж то умер?!       Вернуло в реальность лёгкое похлопывание по плечу.       — Проснулись? — бодро, зазвучал незнакомый женский голос рядом. — Как самочувствие?       И без того было тяжело дышать, так ещё и невозможно сложно говорить. С трудом Мирон проглотил вязкую, как клейстер, слюну, разлепил засохшие губы, и шёпотом ответил:       — Отлично, — клейстер заклокотал в горле, слипся у дыхательных путей, и Мирон кашлянул, от чего на пару секунд закружилась чугунная голова.       Женщина в халате, видимо, осталась недовольна таким ответом, ей определённо нужен был весь спектр ощущений, которые играли с Мироном.       — Воды? — едва только спросила она, и вдруг, как спасение, кто-то сзади помог приподнять голову и поднёс к губам Мирона кружку.       Совершенно позабыв, что он может лёжа подавиться, Мирон начал жадно пить тёплую воду со странным сладковатым привкусом, какой бывает от обычных витаминов. До конца опустошить всю кружку ему не дали, хватило лишь на четыре больших глотка, от которых потяжелело под рёбрами.       — Лучше? — спросил женский голос.       Не сумев ответить, Мирон слабо кивнул. Кто это? Врач? Тёплые руки опустили его голову обратно на подушку, и Мирон так и остался в том же положении. Борясь с сонливостью, он пытался ещё открыть глаза, но те неумолимо быстро закрывались.       — Это хорошо. Откройте глаза, пожалуйста. Это трудно, но откройте; мне нужно знать, что вы в сознании.       Откуда ей известно, что это трудно?       Мирон помотал головой, чтобы размять как-то шею, и медленно разлепил веки. В глаза ударил яркий свет, но зато он сразу разобрал троих мушкетёров у окна за мутным целлофаном сонной поволоки. Как никогда сейчас бы понадобился платочек Вани «болезнь-хуёзнь», честное слово.       Женщина рукой в резиновой перчатке подтащила к краю дивана левую руку Мирона и резко-пахнущим антисептиком протёрла внутреннюю часть предплечья. Она напомнила каждую из сотни стюардесс, которые проверяли пульс на шее в самолёте.       — К сведению, вы спали двадцать два часа, — сказала она. — Сразу после того, как вы потеряли сознание, прошлой ночью, меня вызвали к вам. Я вас вернула в сознание, вы это помните?       Мирона ошеломило. Он лежал ни жив ни мёртв, и едва ли мог вспомнить хоть крупицу прошлого вечера.       — Ясно, — многозначительно вставила врач, — имелись приступы маниакальной депрессии?       Он не знал, что и ответить. Слишком сложно, слишком много. Много информации… Ваня с Ильёй ответили за него что-то вроде «границы немного смазались между депрессией и обычным состоянием… По правде говоря, они совсем исчезли». Женщина в халате едва ли не тоном строгой учительницы пояснила присутствующим, что проверять «голову» нужно раз в год, и это обязательно, а потом повернулась к Мирону и снова начала задавать вопросы.       — Понятно… Мне сказали, что вы теряли сознание и засыпали на более долгое время. Как вы себя чувствовали тогда?       — Надо же, — начал Мирон, совсем не понимая, что скажет дальше. Слова он сам из себя выуживал, как мог, хотя понимал, что несёт какую-то несвязную чушь. Казалось, его должны понять, — В Москве. Тогда вроде, говорил Ваня, проспал часов двадцать четыре, или… Я не помню.       — Двадцать шесть, и он просто тогда… просто отключился, как и сейчас, — послышался голос Вани со стороны окна, и Мирон перевёл невидящие медленные глаза в ту сторону, а голос всё продолжал: — Двадцать шесть… Рвота, озноб, головокружение, отключка.       Мирон оживился, услышав последнее. Не заметив, он вырвал свою руку из руки врача, но женщина быстро вернула её к себе.       — Я не помню такого, — вмешался Мирон, а размытый силуэт Вани кивнул головой.       — Почти потерял сознание, хорошо. Мирон, то же самое с тобой случилось и теперь.       Мирон проморгал глаза и взглянул на врача. Зачем ей нужна была открытая ампула? Рвущийся в руках врача пакет привлёк внимание Мирона. Она распаковывала шприц.       — Стоп, что вы делаете? — пролепетал он.       — Сейчас ставлю цианокобаламин, — произнесла она по-доброму спокойным тоном, чтобы не напугать. — Витаминка, такая же, как вы и выпили сейчас. Уже поздно, поэтому ничего для бодрствования я вам ставить пока не буду.       Мирон только собирался было спросить, когда он успел что-то выпить, но остановился. Глаза начали вновь закрываться, сложнее и сложнее было смотреть в потолок перед собой. Дарио у окна по-английски что-то прошептал Ване. Точно! Это его мутная серая тень стояла у треклятой балконной двери, отличаясь от остальных двух силуэтом кепки на голове.       — Будет больно немного, сожмите кулак, — сказала женщина, и, не успел Мирон ничего ей ответить, лишь торопливо сжал слабый кулак, и в тут же игла проткнула кожу. Терпимо, не больно. Со второго раза попав в вену, врач протолкнула иглу глубже. — Отпускайте кулак.       Теперь больно. Он просто закрыл глаза.       — Откройте глаза, пожалуйста, — попросила врач, и, медленно начала вытягивать иглу из руки. — Откройте глаза!       Лучше бы он не терял сознание вновь. Хотя, нет, лучше бы вообще не было этой глупой затеи с игрой в миоплегию. А то полной грудью вдохнул добрую дозу аммиака, прокашлялся, как мог, и едва не вывернул обратно выпитую воду. Теперь Ваня схватился за платок в кармане и снова зажал нос, из которого хлынула кровь. Всё-таки у него давление сильно скачет, и как-то неправильно резко… Ему бы лучше лекарства прописали.       Знали бы все, кто живёт в этом мире кретинов, что болезни не лечатся, что одиночкам не поможешь, что эти витамины даже не плацебо, а лишь способ заработка. Ваня знает об этом. Тогда зачем вызвал эту грёбаную врачиху? Она ему нужнее всё равно. На месте укола не останавливалась кровь, ныла вся рука и, судя по всему, должен образоваться огромный синяк. Ему дважды поменяли ватный шарик.       Женщина в белом халате ещё долго о чём-то беседовала с Ваней на кухне. Илья с Дарио вышли в коридор. Скорее всего покурить, и курили долго. Шуршала бумага на кухне, один раз упала ручка. Слышались полуголосом сказанные понятия, относящиеся к медицинскому центру, лечению, хоспису, соулмейтам. «Всё лечится», «в наше время всё доступно».       Перед уходом врачиха добродушно всучила Мирону идеально-белый листок с приглашением в хоспис и с улыбкой уверила, что всё будет хорошо. Не хватало заголовка «до конца жизни в одиночестве». И это приторное «приглашение». Приглашение выпить спирта в подворотне звучит более заманчиво.       Какой-то момент выпал из памяти. Тошнило, кружилась голова. Мирон опомнился лишь тогда, когда Ваня уже стоял у дивана, держа в зубах зажжённую сигарету. Потом он опустился на корточки к Мирону, вынул у него из руки приглашение, и, не глядя в глаза, тихо произнёс:       — Завтра тусовка Алмаса, ты же помнишь? — его хриплый полушёпот дрожал, и не от волнения, а от того, что Ваня редко говорил таким тоном, поэтому Мирон навострил уши и в долю секунды согласился со своим утверждением, что такое бывает редко. — И он очень просил, чтобы ты пришёл. Я… Илья теперь против того, чтобы ты там был, — он сделал небольшую паузу. — Но ты там должен быть.       Мирон хотел было сказать, что ему к чёрту не сдалась та треклятая тусовка, и он не особо горит желанием светить там своё больное лицо, но Ваня сразу же перебил его, затараторив быстрее. Даже показалось, что он был готов просто чем угодно заткнуть Мирону рот, только бы тот молчал, да всё никак не осмеливался.       — Я уговорю его, тебе от этого лучше будет. Послушай меня: я не хочу, чтобы ты, — открылась входная дверь и в прихожую вошли Ваня с Дарио, от чего Ваня схватил Мирона за плечо и, вынув сигарету изо рта, горячо прошептал ему в самое ухо: — У Ильи сердце барахлит, он будет против, но ты точно не умрёшь, пока не окажешься в этом ебаном баре у Алмаса.       Сказав это, он отпрянул от Мирона, как от огня, и мигом вскочив на ноги, оказался у окна, и это медленному сознанию Мирона показалось самым настоящим волшебством и супергеройской силой.       Кто-то заглянул в комнату, и по голосу Мирон понял, что это был Илья.       — Вань, иди сюда, мужик. Давай, пойдём на кухню, поговорим.       С этого всё началось.       Сначала на кухне было тихо. Даже хотелось спать, но что-то блокировало эту тягучую сонливость, заперев её в горячую голову. И, стоило только подумать о том, как же спокойно стало после ухода врача, как вдруг в воздухе стала вибрациями разноситься горячая ругань. Сначала тихо корили Ваню, что он забыл Мирона на балконе, а потом и Мирона, что тот отказывается от лечения в медицинском центре. Мирону мысленно симпатизировал Дарио, который явно стоял у двери и держал её, чтобы Мирону вдруг не приспичило вставить словечко в разборки. Илья явно скакал у окна с зажжённой сигаретой в руке и сверкал недовольством, как молния, энергично жестикулируя, и Мирон явно представлял это.       -…надо же… С памятью у него проблемы, Ваня! У человека проблемы с памятью! Как ты мог его оставить одного! Надо же…       Надо же, надо же, с издевкой повторял у себя в голове Мирон, надо же как так вышло.       — Илья, успокойся! У тебя же сердце!       -…хочешь знать, как все всполошатся? Тебе рассказать? Все, понимаешь, все, кому не лень…       Mein Gott, что они там смогут сделать? Какая-нибудь Sensationspresse напишет пару статей, полных ахинеи, похлеще торопливых речей вельможи, обсосут инфоповод все ненавистники и снова затихнут, как раньше, пока снова наружу не вырвется случайный признак жизни.       Смерть казалась слишком неподходящим финалом. Илья чрезмерно преувеличивал. Судя по разговору, Илья вырвал у Вани листок с приглашением в хоспис, и, окинув его взглядом, вновь завёл своё.       -…в его случае это была бомба замедленного действия!.. Я думал, ты справишься, но… Но ты…       Замедленного, как сон. Мирон ещё слышал что-то вроде «он уснёт и не проснётся», потом похожее на «он сам этого не понимает» и кучу всякого бреда, который обычно несут люди, напуганные внезапными обстоятельствами, которые отрывают их от бытовых дел и заставляют чувствовать себя так, будто бы потерян контроль над всем. Рассуждали об ужасах в хосписах, когда о больных забывают, закрывают их в палатах, издеваются. Илья был готов решимости уже сам построить хоспис и нанять туда только себя, только бы никто и никогда в жизни не притронулся к Мирону пальцем. Льстило, но сквозь слёзы.       Долго ругались о том, кто должен был поехать с ним, сбрасывали друг на друга обязанности, будто Мирон явился им подброшенным на порог грудничком в корзинке, и теперь они оба по очереди или по воле случая обязаны были за ним ухаживать. Пока друзья выясняли отношения, Дарио сначала вышел из кухни, зачем-то глянув на Мирона в гостиной, потом вновь ушел и вернулся уже с полоской пластыря.       — …как будто Диме до него есть дело!...       Необъяснимое чувство сжало горло. Дарио холодными руками прилепил пластырь на ватку в сгибе локтя. Чик!       — Dont listen to this bullshit, — прошептал он.       Продолжался крик не долго, Илья вдруг замолчал. Точнее, успокаивался он постепенно, то ругаясь уже не так ужасно, то останавливаясь. Потом присел на скрипучий табурет, сказал, что сердце колит. Выпил таблетку. Извинился. В конечном итоге после минуты тишины и какого-то странного невнятного разговора, вдруг дверь кухни отворилась.       Ощутив, что за то время, пока он подслушивал шум из кухни, тело сильно напряглось и уже болели суставы, Мирон постарался расслабиться и перелечь в более удобную позу, но всё сопротивлялось.       Илья зашёл в гостиную, взявшись одной рукой за сердце, а другой держа приглашение в хоспис. Медленно он опустился на стул рядом с диваном Мирона, и, пока в чинной тишине сидел Ваня в кресле напротив, молчал, глядя на свои руки. Как же не хотелось думать о том, что он, возможно, гневно и отчаянно велел своим глазам не слезиться от рези в сердце.       Они явно не хотели сейчас ругаться, думал Мирон, пока громкие недовольства сыпались из Ильи, будто он копил это всю свою жизнь. Явно у них испорчены планы этим бредом со сном, конечно, они хотели провести этот вечер иначе. А следующий и вовсе был бы для них самым отрывным вечером за последний год.       Ещё и ругаются… Не надо было вообще на балкон выходить. К чёрту эти глупые испытания прочности своего тела, трезвость разума, попытки очистить себя от того, что является частью существа. Будь возможность, он бы уничтожил сейчас себя из этого мира, как звук, как понятие, как человека. Стёр бы память и заполнил пробелы в головах всех кем-нибудь другим, кто не приносит столько раздора и агрессии в жизнь и без того измотанных болезнями людей. Сейчас бы они отправились на какую-нибудь тусовку или шумной компанией выпивали в неплохом уютном номере отеля после тяжёлого концерта. Тогда они курили в самом номере, не выходя на балкон. В этом было что-то для него самого обычным, но важным, как одна нотка в огромной симфонии, которая поддерживает всю сложно построенную композицию.       Мирон протянул руку к немного поутихшему Илье, что сидел на стуле, скрючившись, поставив локти в колени, и ущипнул его за ногу. Он даже не дрогнул, а лишь медленно повернул голову к Мирону и с грустным видом спросил, чего ему нужно.       — Ты хотел что-то сказать, когда мы были в Москве, — проговорил он. — И сделайте мне кофе… Кто-нибудь.       Такой грустный вид у него. Мирон сжался внутри. Странное молчание повисло в комнате, как тяжёлый рояль, норовивший вот-вот сорваться вниз. Зачем были придуманы болезни? Зачем они, если всё равно все умирают? Дима не молчал об этом, казалось, знал о забвении больше, чем все взятые в этой комнате, в которой собралась вся желчь и боль, смешанные в жгучий коктейль. Илья глянул на Ваню, который уже разворачивал окровавленный платок, чтобы сложить его снова, потом на Дарио молчащего в углу, и в конце вновь посмотрел на Мирона:       — Кофе? Хорошо. Хотя, может, стоит поесть? Тебе макарон или пельменей сварить? Можем пиццу заказать. Или две?       Мирон сначала не понял, что говорил Илья и зачем, от чего вдруг его так резко турнуло в другую тему, но потом дошло. Две пиццы? Поесть? Ах, да, кофе на голодный желудок пить не хорошо. Илья говорит с тем умирающим Мироном Фёдоровым, который замёрз на балконе и пульс которого проверяют каждый перелёт. Он видит ходячую болезнь, знает, как с ней обращаться, но, к сожалению, Мирон не ходячая болезнь.       — Кофе, — повторил Мирон шёпотом, хотя так и хотелось крикнуть, но, если бы он сделал это, то стоящие в горле слёзы просто не смог бы остановить, — просто кофе.       Всё так быстро началось, и так быстро закончилось. Едва-едва запели песню «I’m Beginning To See The Light», как вдруг игла проигрывателя соскочила на другую волну. На какую именно, Мирон не знал. Не то на траурный марш Шопена, не то на что-то столь трагичное вроде этого.       Мысли тяготили его, сменяя друг друга, всё залепляли уши оранжевым тёплым пластилином, и тогда он не слышал никого, ничего. Тогда он не видел, какие вещи кладёт в сумку, не разбирал уже по поступи, кто же вошёл в комнату, чтобы задать какой-то вопрос или просто что-то сказать, эхом отдавшись далеко-далеко.       Времена, когда приходилось себя останавливать и приучать по-новому, давно прошли, оставив неизгладимый след. Развязная жизнь не для него. Или была именно души и тела его, пока Дима был рядом. Если бы не эти глупые рамки, в которые вогнала себя жизнь, то сейчас бы он не болел миоплегией и не собирал идиотские тряпки в эту сумку.       «Дима, Дима…»       — Я могу помочь тебе? — зазвучал чистый английский совсем рядом.       Дарио протянул скомканную чёрную майку. Мирон молча глянул на предложенную вещь и покачал головой.       — Если это повод заговорить, то это идиотский повод.       За окном солнечный закат истлел в серую кашу тёмных туч. Светилом из окна был лишь фонарь, что висел прямо над окном, чтобы снаружи старый орнамент облицовки рельефно выделялся во мраке ночи. Мирон поднял голову к холодному белому свету, стараясь убедить себя, что ощущает, как тонкая полоска рассветного солнца проходит прямо по середине лица. Сначала через скошенный лоб, прямо вдоль орлиного носа, через сомкнутые губы и тонкой линией по кадыку книз.       — Эй, может, ты на диван сядешь? На полу грязно и…       «Знал бы ты, как хочется уйти отсюда. Собрать вот эти вещи, и уехать, никому не сказав, как раньше. Наверно, так будет только хуже, если этого не происходит»       Мирон открыл глаза и грустно взглянул в рюкзак на своих коленях и на гору вываленных вещей из шкафа рядом. Всё лежало такой бесформенной кучей, как огромная рыба-капля.       — Зачем ты всё это… вывалил из шкафа на пол? Что с тобой происходит? Я хочу помочь тебе.       «Они донимают расспросами. Ты же нет, ведь ты знал, от каких вопросов мне тяжело. Поэтому в тот вечер ты знал, что делать, чтобы я сказал то, что мы оба не хотели слышать. Что-то про хорошие воспоминания, которые делают очень больно»       Наугад вытащив из всего вороха одежды какую-то очередную майку со своим логотипом, Мирон развернул её, глянув на печать. Задумался. Небрежно скрутил и отбросил в сторону.       — Ну, что с тобой случилось? — Дарио поднял майку и сложил её обратно в шкаф. — Помочь? Братан, с тобой что-то…       Оранжевый пластилин в ушах. Стоит только сконцентрироваться. Воображаемая линия света прошла через грудь горячей лентой.       «И ждут от меня, что я должен быть всегда таким, каким хочу быть. Только ты понимал (к сожалению, в прошлом времени), что мне нужно»       — Мне уйти?       Мирон поднял голову к Дарио и тихо спросил, пересиливая ком в горле:       — Зачем ты у меня это спрашиваешь?       — С тобой всё в порядке?       — Иди к Илье.       — Понятно.       «Дима, Дима… Не прощание, а проклятие. Если глянуть глубже, то даже мне становится понятно, от чего всё сложнее тебя любить».       Комнату освещали яркие сменяющиеся картинки на телевизоре, и тени порой так игрались с воображением Мирона, что ему спросонья пару раз даже становилось не по себе. Давно привык к такому, но душа уже улетала в пятки как-то иначе. В передней Илья эмоционально говорил по телефону. Опять по работе… Труженик, старается.       Когда-то, когда были сложные дни, он в шею выгонял Ваню с Мироном в какой-нибудь бар, порой едва ли не силком заставлял идти на простую прогулку в парк, чтобы только не заскучать совсем. Ваня находил компанию, ведь знал каждого заводилу в Петербурге, Дарио вливался в каждый кутёж с превеликим удовольствием вслед за остальными. Мирона тянуло поговорить с пьяными новичками у бара, что-нибудь им сказать на обмозговку для ближайших трёх дней, и спрятаться в своей неизменной шумной компании, как мурена в пещере, чтобы залётчиков пугало праздное окружение и его количество… Величество.       Ваня вжался между стеной на краю развёрнутого дивана и Мироном, положив голову на скомканный плед, который он откинул ранее, согревшись. Илья поначалу лежал рядом, свесив ногу, чтобы на коленях было удобнее держать тонкий ноутбук, в экран которого Мирон без особого интереса между тем подсматривал. Он искал в интернете всевозможные варианты ответов на вопросы про врачей, медицинские центры, хосписы, время, болезни, процедуры, цены, обследования, препараты, телефонные номера, время посещений, отделения, карты, передачки, развлечения, услуги, психологическую помощь, особые случаи, чудесные истории о находке в виде соулмейта… Он будто ничего не знал. И руки его дрожали, когда он забивал очередной вопрос в поисковую строку. Но теперь ноутбук был отставлен в сторону на край дивана так, что Ваня, покачивая ногой, согнутой в колене, иногда задевал его. А Илья что-то говорил по телефону в прихожей, изредка шёпотом, чтобы никто не слышал, а потом вновь продолжал будничным тоном.       На открытой странице был сайт Петербургского хосписа, на закреплённой вкладке символ медицинского центра. Самого крупного во всём городе, куда Мирона и пригласили на последнюю экскурсию. Точнее на подготовку к ней. Неделю сдаёшь все анализы, которые только возможны, и, если результаты неутешительны, как, например, последний раз (Мирону вспомнилось, как он от безысходности и волнения позвонил Ване и нёс какую-то чушь), то сохраняют результаты в тайне ото всех и дают выбор. Либо возвращение в мир больных и смерть в родных стенах, либо смерть в белой коробке-палате во время непрекращающихся процедур, которые обещают волшебное исцеление. Там одним уколом облегчают сильную головную боль, во время которой сверкает перед глазами и крутиться мир. Должно быть, всё не так уж и плохо.       — Эй, старики, — вдруг оживился Ваня у плеча Мирона, и тот от неожиданности вздрогнул, — там пиво в холодильнике. Может, по одному?       Он даже в полумраке комнаты заметил, как Дарио сначала с каким-то воодушевлением и радостью глянул в ответ на Ваню, а потом вдруг помрачнел. И промолчал. Тут же из дверного проёма выглянула голова Ильи, и он, прикрыв микро телефона ладонью, заговорческим тоном поддержал затею:       — А давайте!       Оттолкнувшись одной рукой от стены, а другой в диван вжав Мирона, Ваня перемахнул через него, едва успел обогнуть ноутбук и встал.       — Я и тебе возьму, — обратился он к Мирону голосом тише, — не парься.       Он улыбнулся в ответ. Хотелось так сделать хотя бы из-за отсутствия этого приевшегося beschissen ощущения, которое испытываешь, когда вдруг по непонятной или весьма объективной причине тебя списывают со счетов. Неожиданно Ваня улыбнулся в ответ, но продлилось это не долго. Едва только он вышел из комнаты, как вдруг споткнулся о собранную в медицинский центр сумку Мирона, от чего, судя по звукам, отлетел куда-то в сторону, ударив плечом в дверь ванной. Выругался, а Илья сначала хохотнул, но потом быстро заставил себя посерьёзнеть в голосе.       Он глянул через чёрные приоткрытые-жалюзи на тёмно-зелёную машину под окном магазина и напрягся. Впереди в очереди остался один: парень в красной спортивной куртке и со штурмовым камуфляжным рюкзаком за плечами. Он долго объяснял непонятливой продавщице какая именно из шоколадок, тех, что справа, ему нужна. Прямо над кладкой с жухлыми потемневшими фруктами висела жёлтая пустая липкая лента, на которую летом всегда садятся и прилипают большие жирные мухи. Осенью?       Мирон достал из кармана телефон и со скуки проверил сообщения и пропущенные. Ан нет, пусто.       «Он с небольшим, но всё же с трудом сунул телефон обратно в карман джинс. Его бы не шатало так сильно, если бы Дима, не положив руку ему на шею, постоянно не оглядывался на шествующую за ними шумную компанию друзей.       — Или мы торопимся, или они забыли, что бар закрыться может? — спросил Дима тихо.       Чего уж и отвечать? Без ответа Мирон поднял на него глаза и усмехнулся. У него такие же, с огромными чернющими зрачками, от чего взгляд на самом деле кажется теплее и добрее. Как чужие глаза. От темноты, от МДМА, от того косяка Левина, от алкоголя. На секунду Дима ещё раз торопливо оглянулся через плечо, а потом, ближе подтянув к себе Мирона, скоро чмокнул его в переносицу.       Ощущая, что краснеет как школьница, Мирон постарался растереть поскорее нос, не сдерживая тихого смешка.       — Заметят же, — буркнул он.       — Это веселее, залупоглазая принцесса.       Вокруг ночной мрак, так тихо и так одиноко шастать по петлям жилых дворов. В такой темноте легко заплутать и напиться, забыв о том, что всё же когда-нибудь наступит утро»       Вдруг парень с рюкзаком испарился. В тиши старого магазина, который критически нуждался в капитальном ремонте, повисла рядом с липкой лентой неловкая тишина.       — Я спрашиваю: чего вам? — с нажимом повторила тучная продавщица в заляпанном сине-белом фартуке. Блестели металлом её синие перламутровые тени, как у дешёвой старлетки.       Опомнился.       — Парламент, — запоздало отметил Мирон, и принялся рыться в карманах куртки, чтобы достать мелочь. — И зажигалку самую дешёвую.       Как-то вылетел из головы тот момент, как он выходил из магазина по вечернему мраку улицы, что сказал друзьям, когда сел в машину. А может и не говорил ничего? Хотя, можно бы было сказать «от винта!» или «на абордаж». Было не важно. Главное, что сигареты спрятаны во внутреннем кармане куртки, а в голове нет прежнего ветра, лишь желание курить, пить, драться и полностью опускать окно машины, чтобы холодный поток ветра разбивался о заспанное лицо. В последний день…       Илья был зол. Мирон замечал боковым зрением, как он вздыхал, глядя на него с водительского сидения своим острым взглядом через зеркало заднего вида. Наверно Ваня, сказав, что у Ильи поехала крыша, ничуть не преувеличил. Даже наоборот, приуменьшил оценку его нервозности и какой-то невиданной агрессии, что лилась и лилась неукротимой рекой. И смешно было смотреть на него, и боязно. Всё же Мирон старался не отрывать взгляда от вида за окном, чтобы только больше не замечать этого взгляда Ильи, смотрящего на него порой через пыльное зеркальце.       — Ты таблетки выпил? — вдруг опомнился Ваня, да так резко, что это должно было напугать, но Илья как сидел с непроницаемым выражением лица, так и остался.       — Да, — ответил он кротко, — и Мирону бы стоило какие-то таблетки начать принимать.       — Может мне ещё в спортзал записаться? — не выдержав, вставил Мирон, но Ваня его быстро остановил, убедив в том, что спорить накануне хорошего вечера не стоит.       Дарио спросил на английском почему они не взяли такси. Ваня обосновал это тем, что они бы не влезли вчетвером в небольшую легковушку.       Илья не собирался пить. И ехал, как предполагал Мирон, с опаской. Его таблетки от сердца несовместимы с алкоголем, вот он и сам не пьёт, и другим не даёт. По одному лишь его виду было понятно, что он старался держать всех в ежовых рукавицах. Своих же друзей, коллег. Чёрт его знает, как Ваня уговорил его всё же дать возможность Мирону оказаться на тусовке. Наверно, это было всё же зря.       Они случайно встретились с Ильёй взглядом через зеркало заднего вида. А ведь как-то раз у Ильи так сильно прихватило сердце, что машину до медицинского центра пришлось вести Мирону, который только знал, где газ, тормоз и руль. Тогда они были один на один и возвращались от давнишнего приятеля. Илья, наверно, уже и забыл тот вечер (может, и вовсе он в памяти его не отпечатался), а Мирон всё же порой вспоминал с опаской. Тогда он не на шутку напугал Мирона и всех остальных, а в частности друзей и девушку Ильи, Настеньку. Всё бы было хорошо, если бы они хоть были соулмейтами…       Он откинул голову назад и немного склонил к плечу, чтобы искоса поглядывать в окно. В тепле машины сильно разморило уже к середине пути и, чтобы совсем не показаться сонным, Мирон старался как можно реже моргать, ведь от этого глаза каждый раз приходилось через силу открывать. Только бы глаза не казались стеклянными, только бы быстрее доехать и не уснуть… Сам того не заметив, он опустил голову, приложившись лбом к холодному запотевшему стеклу. Через полусонное состояние он услышал, что Ваня оживлённо принялся вовлекать в разговор Илью, сквозь намекая ему, чтобы тот не отвлекался от дороги. Говорили о погоде.       Мирон сопротивлялся сну. Резко поднялся в кресле и растёр глаза пальцами. Нет, это только приснилось. Ваня вернул его в реальность, оглушительно хлопнув в ладоши, от чего Дарио и Илья дёрнулись и попросили его больше так не делать.       Проснулся. Теперь уж точно откинулся назад и постарался выпрямить спину. Никакого сна, никакой слабины. Сон и реальность собрались в пёстрый калейдоскоп, где каждый отрывок каждого фрагмента был перепутан с другим. Мирон только прикрыл глаза, зевнув и наконец расслабив шею, как вдруг вокруг всё остановилось. Снова померещились нечёткие образы перед глазами, смешение красок, звуков.       И тут рывком проснулся на самом деле, раздражённый легким похлопыванием по плечу.       — Быстрей, просыпайся, мы тебя прикрыли.