Немецкий Арес

      — Алё, да, мы уже на месте, — говорил Ваня по телефону. — Выйдешь? Да ладно, что уж… Не стоит.       У входа разбрелась подпитая шумная молодёжь. Именно такую ассоциацию они вызвали — пёстрые, говорливые, молодые, живые. Для тридцатилетнего Мирона они в самом деле казались детьми, пускай он и сам от них недалеко ушёл. Половины лиц он не знал, но, стоило ему подойти ко входу в окружении свиты Booking Machine, как тут же все радостно и приветственно зашумели, будто бы только и ждали его прихода. Первым подошёл к нему парень в капюшоне, под которым он скрывал свои растрёпанные белые волосы; он первым протянул плотную руку с длинными пальцами для рукопожатия, сказал, что ждал такого гостя. Мирон крепко пожал руку в ответ, хотя, всё ещё стоя впритык, не мог понять, с кем же он только что поздоровался. Кто-то по-дружески толкнул Мирона в плечо, поднялся гомон голосов с вопросами о состоянии духа и возрождении старого доброго Мирона Яновича, ставившего буквально два года назад алкогольные рекорды. Стараясь не растеряться в такой суматохе, Мирон боковым зрением понял, что Илья остановился, значит, можно было проторчать у входа подольше.       Под слабым белым светом фонаря горели около пяти розовых угольков сигарет в руках помятых накрашенных девушек. Каждая посчитала своим долгом бросить косой взгляд на Мирона, томным голосом со скромной улыбкой поприветствовать его и, надев маску лёгкой заинтересованности, отвести взволнованные глаза, картинно глядя куда-то в сторону. Но им хотелось, как и остальным, бросится на шею Мирона и выплеснуть радость от того, что он всё ещё жив и дееспособен. Девушки… Давно их не было в холостяцких закромах души и тела Мирона. Стоило бы хоть подцепить кого-нибудь под конец этой тусовки, пока не расхватали другие. Всё-таки завтра важный день, день, когда закончится грёбанная свобода.       Не успел он и рассмотреть всех лиц, как Илья просто лёгким толчком в спину направил его на вход в заведение. Пришлось осторожно всех расталкивать, чтобы пройти. За толстой стеклянной дверью хорошо подавлялись звуки, грохочущие из широких колонок откуда-то сверху (какая-то модная дребетня очередного «new-school» рэпера). Бритоголовый секьюрити в чёрной майке, увидев Мирона, отдал салют и пропустил внутрь. Сияли дикие цвета, мельтешило от них перед глазами, а общее настроение угара, толкотни и томящейся теплоты так пришлись по душе, что он даже обрадовался, что Ваня, не внимая на многочисленные отказы, всё же делает то, что так нужно Мирону. Он даже сперва растерялся, зайдя внутрь, но тут раздался голос Вани сзади:       — Он у бара, — крикнул он, а потом, обернувшись к Дарио с Ильёй повторил, но голос его заглушила громкая музыка. С каких пор бары превратились в ночные клубы для недалёких?       Мирон проталкивался через толпу вперёд к расположению светящихся полок с блестящими бутылками полных отличного пойла. Он выискивал взглядом Алмаса, но никак не мог заметить хоть одного розоволосого парня во всей этой толпе, двигающейся навстречу музыке, как волна. Мирона постоянно перебивали, ловили за руки, возвращали назад, здоровались, радостно восклицали то самое «мы по тебе скучали!» и «ты жив, старик?». Приходилось делать вид, что всё в порядке, и это было скорее неизбежной вынужденной мерой.       Они кажутся такими здоровыми. От них пахнет перегаром и одеколоном, тела половины из них забиты многочисленными чёрно-белыми татуировками. Мирон помнил многих, он с ними работал, с ними общался, им респектовал. Но остальных, как бы он ни силился, никак не мог даже разглядеть в странных световых переливах и тенях, от чего быстро увиливал от разговора, чтобы не ляпнуть какую глупость. На него все смотрели. Его все спрашивали. Он убегал, понимая, что не может вести себя так, как раньше, будто ничего не произошло.       Может, стоило бы остаться и не ехать в хоспис. Разъехаться наконец с Ваней, найти однушку где-нибудь в запутанных дворах тихого спального района, взяться за музыку и просто доживать последние дни, как подобает писателю, музыканту, идиоту. Они ведь так и живут (Мирон инстинктивно огляделся), это их жизнь, такая же, как и его. Судя по всему, русская рулетка болезней действительно несправедлива, или даже так хотелось думать, чтобы хоть как-то оправдать такую жалость к себе.       Бам!       Сильно толкнули в плечо, от чего Мирон едва не улетел куда-то в сторону. Он резко развернулся к парню, который только первый попался ему на глаза и грубо толкнул его в грудь. Вокруг толпа ещё не поняла, что произошло, зато многие стали обращать внимание на завязывающуюся драку. Кто-то крикнул «пошумим!».       — Эй, слыш, хамло! — защитился парень, и, отойдя от сгустка гостей, на которых едва не упал, прижал Мирона. Так близко, так близко он наклонился к нему и вмиг завёлся, стоя, как скала, чтобы напугать больше. Их наконец стали обступать со всех сторон, судя по всему, приятели этого парня, а он, не глядя на них, грозно добавил: — Что ты тут руки распускаешь?       — Это я руки распускаю?! — с нажимом ответил Мирон той же монетой. Он вновь попытался толкнуть его, но парень с неразборчивым от сияющих лампочек лицом сбросил с себя руки. Его лицо так и переливалось лиловыми и жёлтыми цветами, горошинками света, теней, казалось едва ли не демоническим.       — Тебе проблемы нужны? — продолжал наезжать парень, и тут Мирона отшатнуло от удара в грудь.       Он усмехнулся, как Дима тогда, и процедил:       — Ты охуел?       Хамство, злость, ненависть. И всё ради боли, которую причиняет болезнь. Все вокруг здоровы? Мы взлетаем.       — Урод, рот закрой!       В толпе вдруг материализовался Ваня, но, не успел он и остановить Мирона, как тот уже замахнулся и изо всех сил ударил парня в лицо, от чего что-то хрустнуло в пальцах (или не в пальцах?).       Под ногами лишь песок. Когда песчинок много, это пляж. А где пляж, разве там же должно быть море? Он огляделся по чертогам своего забытья. Море слёз, море горечи, чёрное море. То бушует, то гладью шёлковой простирается до горизонта. Слизывает к себе песчинки, налегая тяжёлой волной.       Из носа парня обильно хлынула чернильная в таком агрессивно-цветном освещении кровь. В какой-то миг толпа зажила заново, иначе. Все бросились разнимать их, тянули Мирона за куртку, за руки, за ноги, но он все рвался в бой, не желая никого слушать, не желая ничего больше. «Жизнь — лишь песчинка. Мы — лишь песчинки». Он всё же смог вырваться из цепких крепких рук, видимо, женских, и одной ногой зарядил парню в живот, ощутив, как под ним прогнулось тело. Телефоны со вспышками появились ещё раньше. Теперь весь интернет будет знать об этой жизненно важном избиении. Может, и нет. Но Мирону странно нравились эти мысли.       Они разнимают дерущихся, потому что не понимают этого. Не понимают простого. Песок… Он может быть бесполезен, но из него можно сделать стекло, глину, грязь. Это дом для многих существ, бактерий, значит, не наш дом, а чужой. Люди стоят за землю на войне, а потом в ней же роют могилы для тех, кто не устоял. Люди — не ячейки. Люди — песчинки. Для каждого есть место под землёй, среди песчинок-людей, которые так же, как и другие, будут слизаны морской волной, истоптаны вражескими ботинками, превращены в стекло и смешаны с грязью. Мы не принадлежим себе. Ах, сколько же всего может сделать с нами сама природа, если бы не её миролюбие.       На светлой кофте и брюках парня проявлялись чёрные бусинки крови. Мирон смотрел на него, в полной мере ощущая, что эта драка его спасает. Кто-то крикнул: «я не ожидал такого от тебя!».       Онкология, психические повреждения, инстинкты… Мы сами придумали себе, что мы существуем. Но существуем, как мысль. Всё остальное решаем не мы. А море? Неужели кто-то решил, что медицинские центры спасут от случая этот жалкий пляж?       — Мирон, ты что творишь?!       Душа требовала рейва, шума, толпы, чтобы до костей пробирал дикий бит, и чтобы всё рушилось по плану, не под натиском неизбежной смерти, а под натиском чёртового желания уничтожать себя тем, что является частью души. Чтобы драться до крови, чтобы бить до переломов, чтобы пить до дна и топить газ до пола. Тогда не страшно умирать, ведь умираешь для себя, для мысли о себе. Тогда вообще не думается о том, что будет. Тогда есть только ощущение важности момента и его настоящего смысла.       Он глядел вокруг себя на толпу людей, а парень, что пихнул его плечом, уже давно ушёл к бару по своим делам, даже не заметив ничего. Толпа двигалась в ритме музыки. По-прежнему сзади шёл Ваня с Ильёй и Дарио. Мирон опомнился, он всё ещё шёл в толпе в поисках Алмаса.       — Горячий концерт, — Алмас поставил стакан на барную стойку и на секунду, для пущего эффекта слов, сжал голову руками. — Даже голова разболелась. Давно такого не было.       Мирон кивнул, хотя был весьма далёк от разговора. Он никак не мог уловить сути, а выпавший из головы момент с рукопожатием с Алмасом затруднял мысли о настоящем.       — Надеюсь, последствий не будет, — продолжал Алмас, глядя то на свои сложенные руки, то на парней.       — Проходили мы такое, — Илья выразительно глянул на Мирона, а тот в ответ. — Лучше проверься. В любом случае не помешает.       На счастье, Алмас отмахнулся:       — Глупости, авось опять от давления.       — Вы спятили? — не выдержав, вставил своё слово Мирон, от чего Алмас замолчал. — Головная боль? С каких пор это смертельная угроза?       Чуть помолчав, Алмас проглотил высказывание Мирона и выдавил из себя весьма доброжелательную улыбку:       — Давайте, раздупляйтесь, веселитесь, — он взял со стойки стакан с чем-то крепким, и, оглядевшись, высмотрел в толпе кого-то знакомого. Подав тому немой знак, намекнул парням, что ему пора. Мирон знал этот жест. Так делают, чтобы смыться. — Совсем вы жиденькие. Если что, то я вон-там.       Когда он ушёл, то будто бы забрал с собой то солнце, с которым их встретил. Пресные лица друзей Мирона совсем перестали вдохновлять. И, видимо, им самим это было не приятно.       — Опять я виноват во всём? — спросил Мирон у Вани. Тот покачал головой.       — Когда же он успокоится, — тихо проговорил Илья, но Мирон всё равно услышал его слова, и от этого холодная неприятная стрела пронзила его голову насквозь. — Не пей, а то опять начнутся алкогольные марафоны и драки.       Мирон прикрыл глаза. Ему от чего-то вдруг жутко отчётливо вспомнился тот кровавый платок Димы, будто бы он лежал у наго в ладони прямо в этот момент. И эта дождливая Москва за окном была, как настоящая. Тишь, что стояла в ушах серебряным звоном, сложилась в эту маленькую бесцветную картинку, как карты в узкую коробочку.       Тук!       Ваня резко поставил стакан, от чего мелкая кратковременная вибрация прошлась по стойке прямо к рукам Мирона. Переливались краски, музыку сменили и сделали тише. Почему в память так врезаются моменты с кровавыми платками и отклеивающейся обивкой гроба? Почему, когда перед глазами яркие фонарики, в голове всё тот же образ смерти, от которого хочется избавиться?       1 — 5 — 1 — 5 — 1       Просто секунды.       Моргнув, видишь на доли мгновений свой кошмар. Открыв глаза, глядишь на выпивающих со скуки друзей. Тогда и спать страшно. Что остаётся? Бодрствовать? Видеть что-то хорошее и не осознавать этого?       Ваня подтолкнул к кулаку Мирона стакан с холодным виски. Взгляд, которым он глянул на Мирона, можно было описать только как «не спрашивай». Пришлось принять стакан. Слишком много поводов, чтобы думать, слишком много нежелания делать это.       Ему захотелось растереть лицо холодными руками, он это и сделал. До рези в глазах, он тёр закрытые веки. И на самом деле стало легче. Не до конца разрешив это самому себе, Мирон, едва только Илья заметил это, выпил всё, что было в стакане, чуть не прихватив в рот куски колотого льда со дна. Они заморозили губы, по телу прошёлся холодок. Порылся в карманах, достал какие-то деньги, и, чуть ещё повертев в руках стакан, передал его бармену и заказал ещё. А тот признался, что может налить новую порцию Мирону бесплатно. Ох уж эта узнаваемость… Илья промолчал, но вот этот одновременно взволнованный вперемешку укоризненный взгляд смело отослал.       Всё ещё музыка была где-то далеко. Бармен сказал, что внутри можно курить только электронные сигареты.       В какой-то момент Илья постарался остановить руку Мирона со стаканом, и приказал вообще задуматься о том, что завтра с похмельем будет сложно проходить обследования. И что сделать? Проигнорировать.       Стакан за стаканом, раз за разом всё сложнее и одновременно проще было пить. После первого глотка крепкого ударяет в ноги, хочется быть серьёзнее. Всё ведь под контролем? После третьего захода уже не с первого раза можно разблокировать телефон и глянуть на время. Ваня уже о чём-то разговорился с парнями, к ним подключился какой-то бородатый парень с опухшими руками и девушка с обилием пирсинга на обоих бровях. Так как в разговор его никто не вовлекал, Мирон решил, что самое время проверить свою подпитость. Но едва он встал со стула, как вдруг что-то пошло не так. Он споткнулся об свою же как бы подло подставленную ногу и едва не налетел на рядом сидящего Ваню. Тот лишь что-то проворчал.       Немного пошатывало. Точнее ощущение самого шатания не было, он всего лишь очень часто ловил себя на том, что идёт не ровно и чуть-чуть косо. Совсем чуть-чуть, как выпившая проститутка на высоких каблуках по щербатому асфальту.       У входа в женский туалет стояли две нетрезвые блондинки и искали в сумках ключи от машины.       В туалете музыка тише, свежее хотя бы потому, что там нет такой толпы, как в зале. Мирон подошёл к зеркалу и окинул внешний вид взглядом. Тёмно-красную рубашку заставил надеть Ваня, мол, в той белой майке, которая теперь испорчена фиолетовой полосой, не круто щеголять на людях. А ведь её стоило бы только постирать. Или так и ходить, делая вид, что всё по плану. Искусство!       Вот бывает же такое: глядишь, подвыпивший, на своё отражение лица, и не с первого раза видишь черты. Даже странно до жути. Когда давно не выпиваешь, эти чувства становятся заметными. Заметно, как тебя шатает поначалу, как хочется излить кому-то душу, сходить в караоке, в конце концов. Но нет, сейчас всё было под контролем, а внутри лишь три небольшие порции виски со льдом.       Мирон закатал рукава выше локтей, чтобы было удобнее сгибать руки, расстегнул верхнюю пуговицу, чтобы не душила, и, оправив часы, вымыл руки… Зачем-то вымыл руки. Обсушил их под сушилкой.       У выхода столкнулся с каким-то очень молодым причёсанным парнем, а тот, узнав в Мироне Оксимирона, со смешком попросил передать привет Ресторатору. Мирон согласился, пообещал, что непременно передаст. Потом парень пожал ему руку и ушёл.       Блондинок у женского туалета уже не было.       За барной стойкой шум и гам стоял громче, чем грохочущая музыка. Илья с жаром что-то доказывал парню с опухшими руками, к их дискуссии подключился и Дарио. За всем этим косо поглядывал Ваня, допивая невесть какой стакан чего-то золотистого. Если это опять грёбанное мартини, то…       — Ты куда, Мирон?       Стараясь пересилить желание замереть и начать молоть чепуху, Мирон всё же продолжил надевать куртку, параллельно хлопками по карманам проверяя наличие своей пачки сигарет.       — Я подышать, — ответил он, — тут душно.       Едва он ответил, как вдруг подключился Илья:       — Стой! Куда?       — Подышать, — с нажимом повторил Мирон снова, и тут парень с бородой решил вставить свою копейку.       — Да дайте человеку сходить покурить.       Не дождавшись, пока разговор начнёт набирать обороты, Мирон просто развернулся от бара и начал проталкиваться через толпу на выход. У входа так же много людей. Почему-то большинство их них девушки. Потрёпанные, с помятыми причёсками, со стеклянными глазами и попытками стать вульгарно-красиво у стены. Нашёл же Алмас их… А вот где…       Его вновь хотели выловить из необщительного состояния и разговорить, но Мирон, движимый другим интересом, лишь пожал руки всем парням, которых помнил, и направился в сторону от бара. Преодолев барьер из гостей у входа, он прошёл чуть дальше, и, став у занавешенного окна какого-то технического помещения, достал сигареты. Огляделся.       Господи, как школьник.       Отгоняя от себя всевозможные пароноидальные мысли по поводу исхода всей этой попытки закурить, он всё же открыл пачку, достал первую сигарету, в кармане быстро нашёл зажигалку. Поднёс пламя к кончику сигареты и раскурил. Потом поспешно спрятал пачку и зажигалку во внутренний карман и, ещё раз оглядевшись, сделал пару сильных затяжек по привычке.       То, что он не курил и не пил так долго, начало сказываться. Мало того, что разнесло от трёх стаканчиков крепкого (а ведь раньше это был только разгон похмелья), так ещё и начала кружиться голова, и горло стало драть от крепкой сигареты. Мирон в полной мере ощущал плотность горького дыма, то, как сильно пахнет вокруг, как тёплые серые линии, плетущиеся из фильтра, рисуются на его пальцах и запястье. Благо хоть жвачка осталась в кармане джинс. Чёрт, действительно школьник…       Неужели так важно это глупое лечение и дикие забеги за соулмейтом? Разве это так важно, когда все старания можно перечеркнуть плохими привычками и пассивным отношением к жизни? Всё равно хочется спать, всё равно на какое-то время может отнять руку, и постоянное пребывание в дыму рассеянности и заторможенности становиться обычным делом. Вскоре с миром связь проходит строго по касательной, всё больше моментов вылетает из головы, а некоторые и вовсе остаются пробелами. И так тошно, так тяжело от этой хуйни. Может, это для того, чтобы находить плюсы в этом дерьме? Например, пятидесятипроцентную возможность встретить идеально подходящего тебе человека, который избавит от всех этих мук. Но можно ведь и просто так встречаться, как это делает Илья. Милая Настенька вечно гладит ему майки, жнёт лайки на своих фотографиях тысячами и уже около трёх лет просто не может сказать ему, что у неё аллергия на все цветы, цитрусы, химию и его приторные признания в любви. Невозможно же полюбить кого-то кроме соулмейта… Это нонсенс!       Из бара вышел парень в знакомой Мирону куртке. Хоть не один из их компании. Дима говорил, что девяносто девять хороших воспоминаний забываются, когда есть одно плохое. Почему-то именно оно наносит сильнейший отпечаток.       В небе закаркали вороны. Красиво всё же это: раннее утро, вороны. Эхо разноситься по дворам, откуда-то сзади слышна ещё одна взмывающая вверх с деревьев стая птиц. Обиды, боль, расставания, предательства, слова, мысли, действия — всё это забивается в память, как чернила иглой, в отличие от хороших воспоминаний. Они тоже порой могут заставить страдать. Но в отличие от по-настоящему плохих их отличает неуловимость. Сложно сказать точно, какое же чистое лазурное небо тогда было в Берлине, если вдруг на спокойной прогулке с друзьями, которые пока остаются в живых, вдруг не заметишь то самое небо и его цвет, что заставит кулаки непроизвольно разжаться.       Мирон повертел сигарету в руке. Сделал ещё одну последнюю крепкую затяжку и бросил догорать под ноги. Вдруг в кармане завибрировал телефон. На автомате Мирон достал его из кармана, глянул на сообщение от неизвестного номера и замер.       «Стой. Обернись»       Резко обернувшись вокруг себя, Мирон стал выискивать кого-нибудь с телефоном, и уже было решил, что кто-то над ним подшутил, как заметил в толпе у входа низенькую девушку со светящимся телефоном в руке. Она сначала косо посмотрела на него тем самым ошеломлённым взглядом, а потом, взяв себя в руки, робко улыбнулась.       Не успел он ничего и подумать, как вдруг со стороны тёмного двора раздался кроткий пронзительный свист, отдавшийся эхом о стены, как мячик, а вслед за ним хриплый бойкий голос:       — Эй, wichser!       Из неосвещённого двора потихоньку на свет стали проявляться двое. Мирон не сразу узнал в низкорослом парне того самого знакомого, который в баре в Москве сидел у открытого окна из-за проблем с вестибулярным аппаратом. Но какого было его удивление, когда рядом с ним рассеянный свет лампы вышел Дима всё в том же расстёгнутом пальто.       Сначала Мирон хотел броситься бежать, как придурок. Он уже представлял, как пробирается через толпу, рвётся вперёд, едва успевает забежать в бар, а потом, вихрем сев за барную стойку, объясняет Ване, почему от куртки так пахнет сигаретами. Но он остался нерушим, даже сумел выдавить неопределённую удивлённую улыбку, как бы намекающую на то, что Мирону сама эта встреча не слишком приятна. Чего не сказать о Диме. Довольная и нахальная улыбка змеилась по его губам, пока он не пожал руку Мирону, а тот, в свою очередь, едва ли держал себя на ногах от такого поворота событий и старался выглядеть как можно трезвее.       — Опять самолёт отменили, — с толикой сожаления завязал разговор Дима, сразу ответив на немой вопрос, витавший в воздухе. — В Берлин, видимо, улететь не судьба.       Не судьба. Смешно ведь. С чего-то вдруг развязался язык.       — На тебя не похоже, — заметил Мирон.       — Это Паша, — представил он парня рядом. — Знаю, вы и так знакомы.       Мирон пожал руку Паше без особого желания, но всё же… Паша, Саша… Да как же звали того звукача? Он не поднял на Мирона взгляда, как бы глядя под ноги, хотя наверняка прятал нистагмирующие без остановки глаза.       Возможно, заметив некое замешательство в глазах Мирона, Дима поспешил пояснить:       — Того звукача звали Саша.       Мирон кротко кивнул. Вот он стоял перед ним. Перед живым, нахальным, эгоистичным ублюдком. А тот вёл себя настолько непринуждённо и говорил так охотно, что, казалось, всё это какой-то пьяный сон за барной стойкой.       — А вас какими судьбами сюда вообще занесло? — спросил он, пока не сменилась тема разговора.       — Да так, с Алмасом увидеться, — отмахнулся Дима, достал одну сигарету и сжал зубами, от чего его речь стала похожа на мямлю Брежнева: — А тебя, я смотрю, пригласили. И ты живее всех живых. На, — он как бы между делом передал Мирону сигарету, — держи, чего уставился.       Нет, это определённо был сон. Или какой-то несуразный приход от того, что бармен мог подбросить какую дрянь в стакан. Не мог Дима так просто стоять за углом бара и закуривать в темноте прямо в такое впервые светлое синее утро. Или это был ещё отголосок белых ночей… Времени Мирон не знал.       — Пригласили и пришёл, — отрезал Мирон, как вдруг Паша с непередаваемым удивлением посмотрел на Диму, который уже подносил зажигалку к кончику сигареты. Потом он перевёл взгляд на Мирона, когда Дима передал тому зажигалку. Даже хотелось помочь Паше, проткнуть иголкой надувающийся шар не то возмущения, не то ошеломления, чтобы он наконец сказал, в чём дело, как вдруг он всё же выпалил: — Ты куришь?       Мирон не сразу понял, кому Паша задал этот вопрос, но, так как он смотрел на Диму, всё стало понятно.       — Ты же бро… бросил, — потом он глянул на Мирона и тут его удивлённое лицо стало выражать растерянную улыбку, — и ты… Чёрт, понятно. Самоубийцы.       Мирон поднял глаза на Диму, возвращая зажигалку, чтобы понять, что несёт Паша. Но ничего не успел даже толком разобрать по его спокойному выражению лица. Они встретились взглядом.       Всё ещё в памяти стоял этот взгляд Димы, прищуренный, хитрый, с какой-то чёрной искрой, но такой ясный, что, казалось, будто он смотрит на ярко-оранжевое поле в немного ветреный лёгкий солнечный день. Сердце Мирона так и прыгало, будто напуганное, а он и сам не совсем понимал, из-за чего же.       — Паш, — как бы невзначай позвал Дима, и, чуть наклонившись к парню, произнёс: — может, сходишь в бар и поищешь Алмаса? Вон, как людей снаружи много, может, внутри даже толпа меньше.       — Мирон, — вдруг спросил Паша, обернувшись, — Алмас же ещё во вменяемом состоянии?       — Наверно. Мы его не видели давно, — быстро ответил Мирон, а Паша в ответ лишь кивнул, повторив «мы». Оглядевшись на вход, он развернулся и бодрым шагом направился в сторону бара.       Пошёл бы снег, было бы лучше. Мирон растёр по щеке напавшую на него огромную стаю холодных мошек-капелек. Это «ненавижу» до сих пор сидело в груди тяжёлым камнем и так хотелось как-то объясниться, оправдаться, но… Он же сказал, то, что хотел. Хотя, сказанная правда не избавляет от ответственности. Не хватало добавить «зато честно сказал. На что обижаться?».       Дима сначала молчал, вдыхая дым, и, наконец глянув на Мирона, совершающего то же самое действие, украдкой бросил:       — Что за рубашка пидорская? — он указал рукой с сигаретой на него, и Мирон поёжился, чуть прикрыв распахнутую куртку.       — Нормальная рубашка. Что в ней такого?       — Как в последний путь.       — Может, и в последний, — промямлил Мирон, так тихо, чтобы только Дима не услышал, но всё же тот заметил это и попросил повторить, на что он дал простую отмазку: — Ничего. И… Я так и не понял, почему ты в Питере.       — Тусовка Алмаса, ничего особенного, — развёл руками Дима, и, сделав затяжку, выдохнул. — Не думай, что я за тобой по пятам бегаю, чтобы оценить твои идиотские прикиды.       Не укололо. Не больно. Он разобрал на части щупальца, которые сковали его дыхание.       — Как тебе после того раза? — голос Димы прозвучал так тихо… Он слился с моросью и шумом толпы у входа. Мирон не сразу обратил на него внимание, как на маленького муравья на скамейке в парке, ведь, лишь приглядевшись, замечаешь это маленькое создание.       Он потупил глаза, хотя и в самом деле не понял, о чём речь. В Диме проснулась совесть, и он решил открыто заявить, что не просто так идёт по пятам? Какой же идиотский план. А Дима всё продолжал.       — Легче стало? Может, как-то морально, как ты любишь, или физически?       Он не словил эту звёздочку, но увидел краем глаза, как она вспыхнула и потухла. Порой, говоря тише обычного, Дима ронял в воздух такие оттенки слов. По утрам чаще. Сжалось сердце непроизвольно. Дима ждал положительного ответа. Чтобы была надежда на то, что больше не придётся видится, или появится какая-нибудь похожая хуйня вроде неё, которую ещё называют свободой. Но Мирон не мог ответить вот так и сразу.       «- …Я думал, ты справишься!       — …как будто Диме до него есть дело!..       — …Можем пиццу заказать. Или две?»       Теперь они смотрели на него. Те самые глаза, какими он вперил тем вечером, когда стоял у входа в их бар. Однозначно тёмные, уже непонимающие, забывающие. Холодное чувство, как опоздание на последний поезд, посетило его грудь и залегло на дне. Было просто, как дважды два, что, если с языка слетит ложь, Диме не нужно будет допрашивать ни о чём больше, и он, вспомнив о забытой сигарете в руке, нервно закурит вновь.       — Нормально, — Мирон выдохнул дым в сторону, не найдя более подходящих слов, и усмехнулся. — Нормально, — повторил он более позитивным тоном.       Он хотел сказать, про то, как уснул на балконе, как тяжело ему дался укол врача, как он лежал, сжимая скрученное в руке приглашение в медицинский центр, и как Ваня между строк молил Илью последний раз отпустить Мирона в бар. Но вдруг Дима отбросил сигарету в сторону, и разразился сильным кашлем, будто кто-то силой повернул рычаг ржавого огромного механизма. Он, вероятно, заметно покраснел, а, прокашлявшись своим страшным кашлем, достал платок, чтобы вытереть окровавленную руку, которой прикрывал рот.       — Ты рецедив вчера не провоцировал? — хрипучим голосом спросил Дима. — А то у меня закрадываются подозрения на тебя.       Он сбрасывает вину, как ребёнок. И вдруг Мироном овладели те самые чувства. Когда бросаешь землю в могилу. Когда тебя просят успокоиться и перестать пить. Когда ищешь фотографии, чтобы потом одну приклеить на надгробие. Когда тогда. Тогда, в прошлом. Тот самый залитый ласковыми солнечными лучами Tiergarten park, пушистая малахитовая трава, оставляющая сочные пятна на джинсах, пыльная гитара, лежащая, как влитая, в немного неправильно держащих её руках.       — Мне будто делать нечего, — сухо отозвался Мирон. — А что, поджилки трясутся?       Дима остановился, а потом продолжил старательно вытирать от крови руку. Ему теперь эти разговоры были, как мёртвому припарки, он ждал ответа, а не вопроса на вопрос.       — Нормально, — продублировал ответ Дима, и, спрятав платок в карман, ухмыльнулся. — Но всё же…       Слова встали поперёк горла.       — Но всё же нет, — бросил Мирон немного резко, — успокойся.       Его усмешка почему-то утешала и одновременно раздражала. Не от тех глупых мыслей, которые могли возникнуть в чуть хмельном сознании, а просто от самого факта — Дима улыбался. Но, когда он вновь заговорил, то вдруг его лицо посерьёзнело, а голос и без того хриплый, практически перешёл на шёпот.       — Где мы можем следующий раз увидится?       — Что, сдохнуть не хочется? — тем же шёпотом ответил Мирон. Дима вдруг стал ближе, чтобы никто больше не слышал его слов.       — Опять ты за своё, залупоглазый. Отвечай.       — Опять ты за своё, тюфяк. Москва?       — Я уезжаю в Берлин. Сегодня и надолго.       — Специально? — возмутился он, глянув на Диму снизу-вверх.       — По делам.       — Что же за дела у тебя там такие?       — Полетели со мной.       Мирона будто оглушило. Он недолго молчал, раскрывая рот, как рыба, а потом всё же выжал с насмешкой и недоверием:       — Ты избой поехал? Я же тебя терпеть не могу.       — О! Ах вот вы где, — раздался голос Вани неподалёку.