Немецкий Арес

      Мирон тут же отстранился от Димы, быстро развернулся спиной к подходящим парням, бросил сигарету под ноги и, оборачиваясь уже в обратную сторону, прошёлся по ней ботинком. Их с Димой быстро обступили вокруг, растолкав порознь, собрали небольшой круг, каких было около четырёх на выходе из бара. Курящих, пьющих кругов. Не успел Мирон и моргнуть глазом, как начался тот самый шумный подпитый нескончаемый галдёж, в который смешивались отрывистые фразы, рваные окончания слов и извечный поток бесполезных обсуждений тем личного характера.       — Люди, дайте сигарету.       — Холодно, чего снаружи стоите?       — Расстались, и расстались. Зато теперь…       — Дай зажигалку.       Притёршись к Мирону в образовавшейся подвыпитой толкучке Ваня, передал ему в руку небольшой пластиковый стаканчик, наполовину заполненный холодным бурым пивом. Он украдкой отпил из него, пока Илья отвлёкся от нескончаемой слежки, заводя разговор с Димой.       Всё началось с банального приветствия Алмаса, который, в ответ на приветственный жест Димы, пожал ему руку, и, энергично встряхнув ею, сказал, насколько ему приятно его присутствие на этой вечеринке «для своих». И Илья, как бы позабыв о том, какими ругательствами заплёвывал пол гостиной позапрошлым вечером, аналогично поприветствовал Диму. Никогда в жизни Мирону не хотелось закатить глаза и, вздохнув, глянуть на свою черепную коробку изнутри. Он отхлебнул ещё немного пива.       — Приехал, поработал, скоро на взлёт в Берлин, — отвечал Дима на вопрос о делах. — А планов особых нет, разве что творить.       Лёгкие наполнялись дымом, который выдыхали приятели, курящие вокруг. Мирон глянул на остатки в стаканчике и помешал их, встряхнув. Потом выдохнул — так проще — и рывком выпил всё до дна.       А может, лучше и уехать. Но, скорее всего Дима сказал это шутя, как обычно, как раньше, как, сука, всегда.       — Ты отключился? — Ваня осторожно тронул его за плечо, и в ответ Мирон сбросил его руку.       — Не надо.       Болтали они не долго. Быстро пришли к тому, что на улице слишком холодно, чтобы вот так стоять, без курток, и, замерзая, попивать ещё ледяное пиво. Дима держал кашель внутри, пару раз даже было подавился мокротой, или чем ещё, что из него лезет, как зло. Попытался едва незаметно унять приступ, не вдыхая несколько секунд, и у него получилось.       — Хоть пойдём, погреешься, — убеждал Диму Алмас, — бесплатное пиво, что может быть лучше?       — Холодное бесплатное пиво в минус три, нет, приятель, спасибо.       А стоило Илье двинуться в сторону бара, как он тут же цепко вцепился в руку Мирона и повёл за собой, даже не дав толком попрощаться с Димой и Пашей. Дарио и Вани с ними уже не было. Не успели они сделать и двух шагов, как Мирон вырвал руку от Ильи к себе, и на недовольную физиономию друга ответил, что ему нужно сказать Диме только пару слов.       — Я про медицинский центр, — добавил Мирон полушёпотом. — Просто сказать про это. Честно.       Ваня уже скрылся за стеклянной дверью бара вслед за Алмасом, а Илья всё стоял, суровым видом высказывая крайнее недоверие. Морось усилилась и ветер, подхватив пару пустых смятых второпях стаканчиков, унёс их куда-то во мрак дворов прочь от урны у входа.       — Оно тебе нужно? — спросил Илья, сверкнув глазами в сторону Димы.       Мирон нетерпеливо поджал губы.       — Я тебя сейчас ударю, — пригрозил он, как вдруг…       — Ладно, — наконец согласился Илья, и у Мирона тут же отлегло, но ненадолго. Он тут же более громким голосом произнёс следующие за этим слова так, чтобы их можно было услышать даже внутри шкафчиков у барной стойки: — И не забудь сказать про то, что ложишься в хоспис!       Кровь отлила от лица мгновенно и руки задрожали. Мирон хотел было взять да наконец ответить Илье словом покрепче, да никак не мог решить, нужно ли это будет… теперь. Он зло оправил куртку, хотя хотелось раскрасить лицо Ильи. В любом случае Дима теперь знает, на что обречён: не закончить кучу проектов, забить на существование и умирать, валяясь или в медицинском центре, или у себя дома в одиночестве, проклиная Мирона, и тот день, когда все вокруг решили, что лучше закрыть его в палате. Не смешно умирать, как бы отметил Мирон, не смешно.       Паша испарился. Ах, нет, стоит у выезда и допивает пиво из своего стаканчика. А Дима поодаль, всё на том же месте, где и стоял. Только теперь пересчитывает деньги в кошельке. Наверняка на такси, чтобы уехать. Уехать поскорее.       Как можно спокойнее Мирон всё же сделал первый шаг. Казалось, он бежит, но нет, он шёл так медленно, что даже пошатывало из стороны в сторону, как на палубе в шторм. Илья следил, следил, чтобы Мирон не вздумал бежать или что-то вроде того, ведь знал, жук, знал же, что это невозможно!       Стараясь не думать, что он сейчас делает, Мирон подошёл как можно ближе к Диме, прислонившись к его плечу и подозвал жестом наклониться. А потом, вздохнув, прошептал те самые слова, что лежали слоем боли внизу его груди. Кратко, ясно, как день:       — Если не хочешь сдохнуть, отвези меня за вещами.       Он так и отстранился, держа каждую клетку тела под контролем, только бы не выдать то, что, забываясь от волнения и нетерпения, он ожидает услышать знакомый смешок Димы и фразу «шутка». Но и намёка на смешок не было. Взгляд его вдруг прояснился, стал определённым, и это неведение, что мелькало в его глазах весь вечер, вмиг протрезвело. Он взял Мирона за руку и глянул на время на его часах.       — Ладно, — ответил он не громко. — Что с Ильёй?       — Просто сбежим. Вызывай такси. Нет, погоди… Куда вызывать то?       — К метро конечно, — Дима взглядом указал в сторону тёмного закоулка, пройдя который поперёк, можно было оказаться у назначенного места. — Там ещё можно поискать тех, кто стоит без дела… Ты точно уверен? — он взял его за плечо, но вдруг тут же одёрнул руку, как от огня, едва только Мирон отшатнулся от столь неожиданного жеста. — Мирон, Берлин. Ради всего святого, только не пойди на попятную.       Мирон хотел было оглянуться на Илью, но понял, что, стоит ему это сделать, как он тут же навострит уши и обратит внимание на эти неуклюжие шушушкания про план побега. План побега? Даже звучало смешно.       — Успокойся, — серьёзным тоном процедил он негромко. — Ты же меня знаешь, не проебёмся.       — Уже холодно, — с намёком на завершение разговора крикнул Илья позади. Как раз в это мгновение Дима оглянулся по сторонам. К ним подошёл и стал рядом Паша.       — Что вы удумали? — взвился он шершавым шёпотом. Диме пришлось пристукнуть его в плечо, чтобы он замолчал. — Эй, в чём дело?       — Мирон! — с нажимом зазвучал голос Ильи за спиной.       А Мирон уже шёл быстрым шагом ко мраку закоулка под бесцветными полными мрака окнами.       А потом нужно бежать, бежать, мелькая для Паши и Димы единственным маяком в темноте, пока о них известно только по шагам за спиной. И режет по сердцу этот отчаянный крик Ильи остановиться и не уходить, превращающийся в далёкое слабое эхо мольбы перестать делать глупости. Сбитое дыхание, колющее в рёбрах, низкое пошарпанное такси, испуганный водитель, которого они тотчас же заставили завести мотор и, отбросив всякие бумажки и гаджеты, моментально вырулить на трассу с диким рёвом вмиг заведённого мотора.       Паша столкнётся лбом со стеклом на заднем сидении, когда машина уйдёт в резкий поворот, Дима бросит ему ругательство, приказав критически быстро трезветь в течении минуты. Мрак двора останется последним чёрным пятном на киноленте, а всё остальное зальют красно-оранжевые пересветы, как полосы ламп над трассой, лучами по коленям Мирона. И всё, о чём будет хотеться думать, это о том, куда деть выключенный телефон и как унять наконец-то бьющееся сердце.

***

      Он не боялся, что кто-то будет в доме. Быстро трезвелось, состояние нагнеталось, мысленные руки тянулись к самобичеванию и драме. Ему даже хотелось встретить хоть Ваню, чтобы попросить прощения и сказать, что уезжает, улетает, убегает от проблем, снова, как в прошлый раз в Берлин. Тогда он поначалу валялся пьяным в парке, а потом неделями не выходил из квартиры, писал в стол, и постоянно закидывался всякой дрянью. Ох, чёрт, это же снова всё повториться… Точнее сказать, это всё может снова повторится, поэтому, Вань, иногда звони и напоминай, что я скоро сдохну. Мирон глянул на жёлтый свет через трубу коридора.       Прошло три минуты с того момента, как он вошёл в квартиру, и сел на край скрипучего табурета на кухне. Он влетел в квартиру так быстро, что споткнулся в передней и едва не расшиб нос, затем, схватив сумку с вещами, уже бросился бежать к ожидающему его Диме в ярко-жёлтом такси, но остановился. Включил свет в гостиной. Постоял. Медленно слился со мраком кухни.       Три минуты он сидел, будто прибитый к стулу. Должно быть, Дима ещё даже не волнуется по поводу того, что они, возможно, опаздывают. Оправдывает это тем, что Мирон в неистовом волнении, с часто бьющимся сердцем носиться по квартире и второпях небрежными комами сбрасывает вещи в сумку. В той самой комнате со включенным светом. Но он всё сидел на табурете, в задумчивости ковыряя носком липкий линолеум. Думалось, а думать не хотелось. Чтобы унять ворох мыслей, он смотрел в одну точку, слушая тишину в голове, пока её не занимал сначала тихий ропот, а потом резкий возрастающий хор мыслей. Надо было, чтобы прошло хоть минут пять. Значит, осталось две.       Он всё смотрел на часы на своей руке. Неотрывно глядел на электронный циферблат и старался не думать. Время тянулось дешёвой мятной Wiederkäuen, а её липкие снежные края приставали к пальцам. Без сил сидеть на месте, он едва оторвался от стула, оставив на нём пришибленного полупрозрачного себя, и, не оборачиваясь, вышел в переднюю.       Перед выходом глянул в зеркало. Давно он не видал такого вида: впавшие серые щёки, опухшие мешки под глазами, в левом лопнул капилляр. Мирон провёл ладонью по бритой голове с отрастающими волосами, виновато растёр шею. Пора было уходить. Налегке выбросил сначала через порог сумку. Потом, решив оставить свет в гостиной гореть, вышел, замкнул дверь, оставил связку ключей в замке, не вынимая. Он знал, что друзья не заставят его ждать, и примчаться сюда, едва только свет фар угонит за угол дома светлые пятна мороси перед собой. Решат, что он дома, раз горит свет. Илья первый рванёт на этаж, ему будет жарко в куртке, забываясь от боли в сердце (или всё-таки он уже вылечился? Вроде у него что-то случилось, или… как можно было забыть?), он ураганом вбежит в переднюю, закричит его имя.       «МИРОН!»       Ваня, стараясь торопиться, поднимется следом, но позднее, его станет подтормаживать резкое кровотечение из носа. Будет прижимать славный пидорский платок к лицу, рассыпаться в попытках успокоить резкую вспышку гнева Ильи. Эхом раздастся имя из недр комнат, Ваня решит, что Илья застал беглеца дома, двинется быстрее. Дарио обгонит его у самого входа, по привычке помогая себе, держась за стены, побежит в комнату с горящим светом. Они ещё не раз проверят все комнаты, все шкафы, балкон, забегут по лестнице вверх на два этажа, спустятся во двор, выпьют таблеток и обезболивающего, успокоят кровотечение Вани и ещё раз пройдут по всем комнатам. И будет звучать его имя повсюду, а рядом с ним как обычно будут стоять ставшие привычными ругательства.       Придурок! Идиот! Долбануться он резвый!       — Едем? — переспросил таксист со странным бодрым кивком головы, которому явно не хватало смелого подмигивания.       Дима дал добро, и такси двинулось с места. Паша попросил ехать как можно скорее, от чего Мирона передёрнуло. Он достаточно странно раздражал какими-то недоговорёнными фразами, его любимыми двусмысленными взглядами и…       — У тебя же вестибулярный аппарат, — вдруг вспомнил Мирон и, повернувшись к Паше, что сидел с ним на заднем сидении, постарался закончить свою мысль, не глядя в пытливые глаза. — Тебе нормально будет?       — У меня соулмейт есть, если что, — возмутился Паша в ответ, разведя руками. — В любом случае проблююсь и поедем дальше, какие проблемы?       Мирон умолчал про тот раз после бара, когда Паша, отказываясь всеми правдами и неправдами хотел в одиночку уйти домой самостоятельно. А ведь было волнительно потерять ещё одного человека… Эрик и Рома и вовсе старались его за руки и за ноги внести в салон такси. До чего же бесполезно было это волнение.       — А нам ещё надо, — Паша резко осёкся, как вдруг на крутом вираже всех в машине (кроме пристёгнутого водителя) швырнуло в одну сторону.       Дима едва удержался за ручку над дверцей, и ему не пришлось вдруг найти себя чуть ли не на Паше, как нашёл себя Мирон. Без извинений Мирон быстро вернулся на своё место и, проклиная мать физику и создателя этого кордебалета ада на четырёх колёсах, постарался оттянуть ремень безопасности и наконец использовать его по назначению.       — Так ты в хосписе уже должен лежать? — вдруг ни с того ни с сего раздался вопрос от Димы.       Мирон будто бы сжался изнутри. Стараясь никак не выдавать эмоций, хотя это было достаточно просто, он отчеканил:       — Мне стоило пару раз неудачно уснуть.       Вскоре показались знакомые улицы, после которых, знал Мирон, уже скоро виднелась дорога на аэропорт. Скорость такси была невелика, водитель, видимо, начал понимать, что именно для него написаны эти правила дорожного движения, но вот всё же Мирон ощущал, что не может даже воспротивиться инерции своими почти атрофированными конечностями и собраться воедино.       Уже забывалась радость от мыслей про побег в Берлин, и хотелось сделать всё как-нибудь иначе. Например, просто выздороветь, без всех этих заморочек с соулмейтами.       Рано или поздно, но вот он опять оказался в зале ожидания. И снова от действительно важной проблемы, которая переполошила снова весь его мир, кардинально изменила планы, как похороны. Не один, вокруг так мало людей со хмурыми моськами, все общаются, улыбаются, предвкушая, как сейчас красиво улетят в рассвет Берлина. И снова Мирона била дрожь. Уже от трезвости, уже от начинающегося нарастать похмелья. В этот раз по старой привычке, и такого странного ощущения внизу живота, когда посещали мысли о том, какую же, возможно, он делает большую ошибку.       Мирон огляделся. Так, машинально, не задумываясь. Дима рядом сидел нерушимо, сложив руки на груди, скрючившись от усталости. Его прикрытые веки немного дрожали, значит притворяется. Придурок. Мирон не со злости, но с каким-то пренебрежением вытянул ноги, как бы случайно задев сумку Димы. Посидел. Стало стыдно. Наклонился и отряхнул выпачканный кроссовком край сумки.       Он едва вспомнил, как она оказалась здесь. Совсем вылетело из головы, как Дима бегал за ней к камерам хранения, пока Мирон стоял и оформлял билет. А прощание с Пашей и вовсе расплылось пятном. Что он сделал? Приобнял неловко, как бы по-дружески, с тем самым лёгким похлопыванием по спине, от которого не мог избавиться. Дима попросил Пашу не беситься больше и наконец брать себя в руки. Сказал он это тихо в тайне от Мирона, видимо, забыв, что со слухом у него всё в порядке. Потом Паша вернулся к камерам хранения, и они с Димой направились на регистрацию, а потом уже и в зал ожидания.       «Пожалуйста, только не спи, мне страшно. Вдруг ты тоже умрёшь»       Прокручивая на запястье часы, которые даже на самой последней застёжке всё равно не сидели плотно на костлявой исхудавшей руке, Мирон всё переваривал. Берлин. Чёрт, как же это, оказывается, далеко от Питера! А как же возвращаться? И когда? Не было абсолютно никаких планов, и от одной только мысли, что нет даже намёка на какое-то развитие событий, Мирона пилой по спине пилило что-то шершавое.       Он больно ущипнул себя ногтями в сгибе большого пальца. Sei nicht so nervoes… Der Himmel wird klarer. К прилёту должно быть совсем солнечно. Наконец закончится эта бесконечная морось и можно будет снять куртку. Но даже мысли об улучшающейся погоде не могли успокоить его прыгающие нервы. Мирон никак не мог усидеть на месте, ёжился из стороны в сторону, то покачивал ногой, то отбивал незамысловатый ритм пальцем по стеклу часов на другой руке.       Встал, походил кругом на месте.       — Дим, Дим, ты спишь? — спросил он шёпотом, наклонившись. Дима кивнул, не открывая глаз. — Я пойду покурю.       — С каких пор я тебя контролировать должен? — промямлил тот в ответ. — Иди, чё. Ничего больше не сказав, Мирон лишь выпрямился, и, найдя в кармане смятую пачку сигарет, быстро направился в сторону ближайшей курилки.       Чего и стоило ожидать, их места в самолёте оказались слишком далеко друг от друга, и это Мирона как-то радовало. Не нужно бояться, что заурчит живот или вдруг станет плохо, а Дима обязательно вставит язвительное словечко под стать этому. Может, ткнёт пальцем в плечо и, пошутив, расхохочется. Мирону порой казалось, что эти мысли и пустые волнения свободно ездят по его нервам, как поезда по рельсам, разнося по нутру вибрацию.       Он впервые сидел у иллюминатора, в одиночестве двух пустующих рядом с ним кресел (до поры, до времени, конечно), и смотрел, как едкая последняя морось оставляет холодные разводы с той стороны, переливающиеся фонарной желтизной. Непослушный дождь утих, а его собрат — озверевший ветер — устал и улёгся холодком в рассеивающимся полумраке, как мокрое покрывало. Утро умиротворённо набирало обороты, уже в небе (где-то наверху, над самолётом), начинало что-то светлеть, или так казалось. В любом случае этот рейс точно не могли отменить. Просто не имели права.       Мирон уже ощущал первые позывы к похмелью. И чтобы безболезненно пережить ближайший, сложнейший перелёт, стоило лишь опустить голову и прикрыть сонные глаза. Когда закрылись двери самолёта, стюард проверил на шее Мирона пульс, а соседи, сидевшие рядом, возможно, недоверчиво сжались.       Гул самолёта, платочки Вани и его руки, пахнущие отвратительным мартини, больное сердце Ильи, вечные ремиссии Дарио и его не к месту молчаливый призрак, майка с фиолетовой краской, окурки под ногами, витамины под кожей… Всё уносилось дальше и дальше, как всё дальше и дальше уносился самолёт по взлётной полосе. В воздухе они совершили ощутимый вираж на Берлин. Мирона поглотил сон.

***

• Дима, ты конечно МОНСТР. Тут спора нет. Альбом конечно очень крут. Но вот такой вопрос к тебе созрел Дима: Почему дисы на окси получаются какими-то мягкими, чуть ли не любящими (твоя фраза кстати «у вас получается диссить любя»), а теперь сам диссишь любя. Если сравнивать твои новые диссы со старыми, то они гораздо мягче. Почему ты не ебешь окси и версусовскую петушатню во все щели, как раньше ебал гинекс, царя, кра, карифана, сил-у, мафию и тд.???? Мы все знаем как жестко ты можешь задисить, а сейчас такое чувство что ты его жалеешь. Тебе правда их ЖАЛКО? • Шок, ты настолько ебанут, что я даже не знаю. Вот как можно писать и читать такие годные вещи, будучи долбоебом. Хуй знает что у тебя творится в голове вообще. Жду новых подгонов. • приятно слушать Мирона, грамотная речь, прям забываешь, что он рэпер) только наркоту не рекламируй, Мирон;))) • Дерьмово, когда в жизни наступает период, что шокк кажется пи&датым (( • Да, перепады настроения от черной депрессии до подъема подтверждают его диагноз, от которого он лечился «маниакально-депрессивный психоз». Но с его биографией, он ещё мог скатиться в наркоту, а так молодец. «Прошел «еб**ый дурдом», но смог из него выбраться и добиться успеха. • Не будь «Оксимирона» в названии, то оно и 50к не набрало бы: P • самое тупое, что 95% пришли сюда посмотреть на ебало мирона, а не блять слушать эту ебучую драму у них внутри команды))))) • Неужели это первое интервью, в котором Шокк не хуесосит Мирона? • Вот оно проявление параноидального психоза))) замешанного с высоким интелектом • Мирон, возвращайся! Тут всякие мудаки повылезали со своим поносом, который они называют репом • Дима самый обыкновенный артист, по сей день не могу понять за что его наказали! Ведь актерам не дают лещей за негативные роли. Так и музыка SHOKKA и слова его дерзкие ведь только роль. На то он и батл, что бы острить словами. • А СТ написал песню для Бузовой, пока тебя не было. Я это к тому, что у нас тут кромешный пиздец, если ты не в курсе. • Шок порадовал, своеобразный весьма, но в этой черепной коробке есть интеллект и знания. Просто разорвал шаблон, всё что я раньше мог услышать об этом человеке оказалось инфомусором. • 34ая минута, окси: «я никонда не заменяю строчки, потому что это часть истории». 2016 год — все строчки со словами «вгб» заменены • Как у скитальцев — пути разошлись! • Мирон же не разговаривает с шокком Пусть шокк инсценирует свою смерть Мирон будет писать в твиттере, извиняться, говорить прости шокк и шокк такой в ответ пишет «го версус залупоглазый» • Вот смотришь на них, и такое ощущение что они мёртвые ((( (все сообщения указаны без изменений)