Немецкий Арес

      «Ха! Я в самом деле не мог поверить, что ты это сделал. Придурок… Мы только сейчас узнали, что ты в Берлине. Думали, ты в Москве, но тут Илья написал чуваку тому, что с Димой к бару приехал тогда, а он сказал, вы улетели в Германию. Ну даёшь! В любом случае, я надеюсь, тебе хоспис пока не нужен. Лечись и… и как хочешь. Не пались особо там, всё же везде есть уши. Когда услышишь это сообщение, не выключай больше телефон, и держи нас в курсе, ладно?»       «…kleiner Stern…»       И правда. Весь коридор был заполнен людьми и сладким пением звонких дрожащих голосов детей. Кто в коляске, кто стоя, кто с кривой нервной улыбкой, а кто с искренней сияющей моськой. Абсолютно разные, абсолютно умирающие и едва держащиеся на ногах от волнения перед такой, пусть и не большой, но серьёзной для них аудиторией. И стоило бы ожидать, что петь они будут в унисон, но, как бы они не старались уловить ритм друг друга, всё равно порой пели вразнобой. Настолько маленькие и другие, что им ещё не известно, что такое тест в школе, что такое коньки и как на них кататься, они не знают ни единой теоремы и ничего кроме стен хосписа, зато разбираются в типах кровотечений, лекарств и режиме дня для «интенсивного проявления заболевания». Мирон то и дело ловил на себе какие-то взгляды таких же лысых, как и он, детей, что стояли в две линейки и старательно пели неказистым хором. Некоторые, сидящие на неудобных табуретках, оглядывались на татуировки Димы, возможно, по-детски предполагая, что это очередная болезнь.       Вокруг них с Димой сидели чьи-то родители, скорее всего детей из хора. Одни ерзали от волнения, другие, как окаменевшие, с немой улыбкой глядели, как поёт их чадо. Были ещё и простые прыщавые волонтёры в жёлтых широких майках, которые держали пакеты с подарками вроде спортивного инвентаря и всяких сладостей, обычные люди, что откликнулись на небольшую афишу у входа в хоспис, как и Мирон с Димой. Да и вообще это была хорошая привычка: посещать такие мероприятия. Только вот Мирон никогда на таких не бывал, разве что в школе, когда их, ещё здоровых первоклассников, чья болезнь не проявилась, водили в хосписы на небольшие концерты. Тогда они, как и Дима в этот раз, закупали какие-то дешёвые практичные подарки, собирали их в хрустящие пакетики, связывали ленточками и клали в слабые руки больных жизнью детей.       Это были дети, лишённые будущего. Если у большинства людей заболевание вскрывалось, как нарыв, в возрасте от шести, до десяти лет, то у оставшихся болезнь вспыхивала в раннем возрасте. Нередки те случаи, когда на первом году жизни по каким-то незначительным случайностям ребёнок умирал от разрыва сердца, инсульта, инфаркта. Когда первого сентября кажущийся пока ещё крепким и здоровым первоклассник вдруг падал замертво, или, едва начиная познавать жизнь, умирал от анафилактического шока, когда беззаботно гулял с родителями на залитом солнцем цветочном поле. Выжившие дети после раннего проявления заболевания или ужасного рецидива, который порой не переживают многие взрослые, отправляются в такие вот хосписы, где их учат петь песни, вышивать, рисовать, жить, учиться и общаться. У многих болезнь протекает тяжело, и они не доживают даже до похода в первый класс, и это со стороны выглядит до жути пугающе. Другие же навсегда остаются на закрытых заводах, пришивают пуговицы к дешёвым линяющим шмоткам и разрисовывают ёлочные игрушки до скорой смерти.       Мирону вдруг сильно захотелось в церковь. Стоит опять взять с собой Диму… Он всё знает, он же верующий.       С ним сидеть было проще. Он был непреклонен перед трогательным завыванием хора, даже, казалось, был весь в этой песне и смотрел на некое представление с лёгким интересом, всё же обходя тот факт, что дети умирали. Стараясь как можно меньше дёргать ленточки на прозрачной упаковочной бумаге, выглядывающей из пакета у себя в руках, Мирон контролировал каждый свой жест. Переживания изматывали.       В хосписах для взрослых никто не поёт хором. Но там, вроде, вышивать можно научится, лепить кто-нибудь из пластилина или глины. Можно рисовать, играть на музыкальных инструментах, если есть возможность. Там тоже иногда есть какие-то представления, улыбчивый персонал, знающий уйму ободряющих фраз. Подумать только! Почти неделю назад Мирон так же мог лежать в хосписе и начинать привыкать к новому образу умирания, но теперь, как гость, сидит в зрительном «зале».       — Всё нормально? — шёпот Димы отвлёк от созерцания непропорционально маленькой девочки в лиловом платье, что стояла в первом ряду и, покачиваясь из стороны в сторону с остальными детьми, вытягивала ноты.       Мирон будто оживился.       — Да, да, — тут же ответил он тем же шёпотом. Дима рукой остановил пальцы Мирона, которые начинали отдирать краешек подарочной упаковки кулька, что лежал наверху коробочек с подарками в пакете. — Ах, да… Я не заметил.       Вдруг все захлопали, привстав с кресел, и Дима вслед за ними. Мирону ничего не оставалось, как, отложив пакет, зааплодировать так же. Хлопки так и взлетали, заполняя разряжённый детскими голосами воздух, как свадебные белые голуби, которые взлетают в небо, хлопая своими мягкими крыльями. Дети улыбались так открыто и искренне, что, показалось, будто это и был весь их смысл жизни. Вдруг аплодисменты прекратились, как по команде, все зрители оставили свои места и направились к детям, всё так же стоящим в два ряда, принялись с ними о чём-то говорить, класть в их руки пакеты с фруктами, какие-то конфеты, игрушки… Мирон хотел было пойти к ним, но Дима, взяв его за руку, напомнил прихватить с собой пакет с кульками, и потянул Мирона в ту сторону, куда тот старался всё утро не поглядывать.       Из палат их выкатили специально, чтобы они послушали небольшой концерт и поучаствовали такими же маленькими зрителями для маленьких выступающих. Инвалиды и умирающие. Всё те же дети, только покорёженные судьбой в стократ больше остальных, кривые, косые, в колясках и на каталках, с капельницами и с сопровождением в виде медсестёр и родителей. Какая же злая шутка… Русская рулетка болезней на них явно вдоволь отыгралась.       — Привет! Я Дима. А ты?       Мирон старался не глядеть на до безумия худую девочку на каталке, одеяло которой было толще её самой, и, пока Дима с улыбкой передавал ей скруток с подарком из пакета, старался слишком не проявлять инициативы и стоять в стороне. Им даже умирать не так страшно, думал он, а Илью заботит головная боль и лёгкие покашливания.       — Мифы! — восторженно воскликнул мальчик на знакомом немецком, держа в руках небольшую книжку с цветными иллюстрациями. Его звонкий голос мелкими жемчужинами разлетелся по всему коридору, радостно звеня так, что, показалось, можно даже оглохнуть. Кто-то глянул в их сторону с недоумением, а мальчик тем временем лёг на блестящий пол и принялся энергично листать картинки, положив книжку перед собой.       Не сдержав лучезарной улыбки Дима сначала долго и удивлённо рассматривал мальчика, упавшего читать прямо ему под ноги, а потом глянул на Мирона и со смехом отметил:       — Обожаю детскую непринуждённость.       В ответ он не смог сдержать лёгкого смешка, вдруг взявшегося из ниоткуда.       — На тебя похоже, кстати.       — Да брось ты, — хохотнул Дима, и, ещё раз посмотрев на мальчика с книжкой мифов у своих ног, спросил у того: — Нравится?       Мальчик часто закивал головой, всё не отрывая восторженных глаз от иллюстраций. Давно Мирон не видел, чтобы кто-то так радовался. Всё время его окружали одинаковые пресные лица, суровые блики глаз, зияющих из-под тени капюшонов, сложенные руки на груди, усталый, граничащие со злобой вздохи. Но сейчас за окном улыбалась центральная улица солнечного Берлина, а глянцевый чистый пол коридора так и сиял под зыблющимися лучами, падающими на него из окон.       Уходить было легче, чем Мирон предполагал. Лишь от Димы всё никак не могла отойти небольшая группка детей из хора; они спрашивали его о татуировках, с опаской прикасались к его забитым рукам, которые он демонстративно им протягивал в целях ознакомления. Некоторым удалось даже ощупать небольшую букву «V» на его лице, другие вовсе стояли поодаль и просто несмело поглядывали в их сторону. Но пару раз весь этот восторг в детских глазах пропадал, когда Дима заходился рваным кашлем, стараясь поскорее унять приступ. Но они не разбегались по углам, нет, они терпеливо ждали, пока Дима отнимет от губ выхваченный из кармана второпях платок и снова позволит рассмотреть свои рисунки.       В один из таких приступов кашля Димы, какая-то девочка с чрезвычайно маленькими короткими руками взяла Мирона за пальцы, чтобы рассмотреть татуировку «imperivm», но никак не ожидала, что тот резко одернет руку к себе, едва не ударив девчушку по голове. Не со зла, конечно. Она была настолько маленькая, что он её сразу и на заметил, а потом пришлось скованно просить прощения за то, что Мирон её, оказывается, сумел напугать таким небрежным жестом. Больше к нему не подходили, поэтому он в одиночестве стоял у выхода и ждал Диму.       Его отпустили не скоро, лишь тогда, когда действительно опустел коридор, когда остальные гости небольшого мероприятия почти разошлись, и, в отражении чистых каменных стен Мирон без труда видел лишь свой размытый силуэт у выхода.       — Пока!       — До свидания!       — Пока, пока!       Звонкие высокие голоса разбивались о стены пустого коридора, цепляясь за Мирона болезненными острыми лезвиями, от чего начинало что-то колоть в голове. Впереди всех этих детских прощальных слов уже с расплывающейся усталой улыбкой шёл Дима, и, подозвав Мирона за собой, направился на улицу, толкнув вперед тяжёлую стеклянную дверь.       — Ты мог их до смерти напугать своим кашлем, — чтобы начать разговор заметил Мирон.       Прохладный тенистый сквер детского хосписа провожал их до огромной выкрашенной белым калитки. Оглянувшись, Дима всё же нехотя ответил:       — В хосписах людям это нипочём. Ты совсем нелюдимый стал. Сколько времени?       Мирон поднял руку, на которой уже давно носил часы, не снимая, но всё же удивился этому странному жесту, ведь давно стал забывать их.       — Половина первого. Я нелюдимый? Не думаю. Сонный скорее.       Тем временем прямая выложенная красным камнем дорожка уже закончилась у самых ворот, и, едва выйдя с территории хосписа, Дима закурил.       — Поторопись, мы опоздаем, — бросил он через плечо Мирону.       — Куда мы можем опоздать? Домой?       Мирон не знал, хорошо ли, что вокруг такая шумная и полная людей улица, но переживал, что Дима не расслышит его вопроса, и тогда придётся повторять. Всё же не в первый раз такое… Наверно, только лёгкость в общении с Димой, которая постоянно ощущалась и была одним из лучших и одновременно худших воспоминаний прошлого, помогла ему почти не боясь начать.       — Мне нужно задать тебе вопрос, — сказал он, а Дима в ответ бросил «угу». Как бы невзначай оглядевшись, Мирон продолжил: — Я не могу вот так вечно быть здесь. Когда-нибудь мне нужно будет вернуться в Питер.       Никак Мирон не мог ожидать такой реакции. Дима раздражённо поморщился и махнул на Мирона рукой.       — Придёт время, das macht nichts. Или тебе уже названивают твои дружки?       — Никто не названивает, — Мирон ловко достал из кармана выключенный телефон и помахал им в воздухе. — В отключке уже неделю. Я о другом. Что дальше? После Берлина, после «лечения»?       Мирон и не заметил, как они уже стали спускаться в прохладный коридор метро. Где-то там вдалеке стояло гулкое эхо. Дима щелчком отбросил сигарету куда-то в сторону урны и на пару шагов опередил Мирона так, что тому пришлось его догонять.       — Давай ты не будешь задавать глупых вопросов? Вернёшься в Питер и всё будет, как всегда, — ответил Дима прежде, чем рука Мирона крепко схватила его за плечо, заставив немного притормозить. — Эй, уберись!       — Помедленней!       На пару секунд их разделила одна из пяти тяжёлых дверей, которые стоят, чтобы ограничивать поток толпы. Мирона обдало ветром так, будто бы толкнули назад, но он, стараясь не терять Диму из вида, через силу ускорился против течения воздуха. Они отчего-то быстрым шагом промчались через турникеты, спустились по высокому эскалатору. Пестрые витрины кажущихся слишком строгих банков и всяких небольших магазинчиков с едой сверкали где-то позади, мимо Мирона, ведь он так отчаянно пытался словить Диму через толпу, разделяющую их. Кричать угрозы на ставшем привычным немецком было бы глупо, поэтому Мирон отделывался лишь каким-то недовольным фырканьем и легкими толчками, распихивая людей. И до того ему казалось, что Дима в самом деле убегает, что хотелось бросить ему что-нибудь тяжёлое в голову и попросить больше никогда в жизни так не убегать.       Как назло, слева сверкнула вереница жёлтых вагонов. Дима двинулся в сторону, к ним.       — Стой!       Толпа. Уж точно море. Уж точно чёртовы песчинки. Собранные в вихрь песка. Люди, рванувшие к только-только открывшимся дверям вагона едва не сомкнулись потоками с двух сторон прямо перед носом Мирона, но он успел юркнуть вперёд. Мигом найдя Диму, Мирон так и не осмелился даже стать слишком близко, нарочно отступил на полшага, но их всё равно зажало в угол толкучкой и прижало против воли обоих.       Мимо ушей пролетело предупреждение о закрытии дверей. Вдруг поезд двинулся, люди волной пошатнулись в обратную сторону от движения, а Мирон всё не понимал, какого чёрта он вообще делает в метро.       — Куда мы? — спросил он громче обычного, чтобы перекричать шум поезда, летящего в темноту тоннеля. — Дом же в другой стороне.       Дима молчал, сипло дыша через нос. Даже не подав виду, что он что-то услышал, всё так же стоял, глядя куда-то перед собой невидящим взором.       Мысленным маршрутом по улицам Берлина Мирон пронёсся у себя в голове, оглядываясь, куда бы они могли ехать. Кладбище? Торговый центр? Что там делать? Но он подумал ещё немного и ответ, который тут же всплыл в голове, вызвал усталый вздох, невозможный сдержать никаким известным человеческому существу способом.       — Медицинский центр, я угадал? — спросил он, а Дима кивнул.

***

      За толстым чистым стеклом, разделяющим его с Димой, Мирон сидел тихо и упорно долго листал скупые два листика небольшой брошюрки о важности лечения в медицинском центре. Шершавая бумага приятно лежала во влажных от волнения ладонях, а белый с голубоватым оттенком свет успокаивал, пускай и навевал неприятные мысли о больничных стенах и белых халатах врачей. Время от времени Мирон украдкой поглядывал за сидящим на кушетке Димой, который уныло листал что-то в телефоне. И всё бы было как всегда, если бы рот и нос его не закрывал ингалятор с толстой жёлтой трубкой, ведущей к крупной машине справа, что неслышно шумела за стеклом. И так он сидел раз в два дня. Не всегда, конечно. Бывало, Дима уже убегая к такси, бросал что-то вроде «я в медицинский», и тут же скрывался, иногда, когда просыпался к полудню, вставал и без завтрака так же уходил, ничего не сказав. Но всё так курил, сорил пустыми пачками от сигарет, покупал новые.       Дарио выписывали какие-то таблетки от мигрени, которые он без устали принимал в самое неподходящее время в необычайных количествах. И Илью нередко отрывала от дел повальная боль в сердце, от чего постоянно ходил и проверялся. Что говорить о Ване — он стабильно раз в неделю прогуливался в медицинский центр, чтобы сделать анализ крови, получить в распоряжение капельницу и полежать пару часиков с ней для укрепления (Мирон всегда считал, что для большего разрушения) сосудов. Все были привязаны к капельницам, врачам, ингаляторам, умирали, лечились, умирали, лечились.       Он опустил глаза в брошюру и прочитал в четвёртый раз заголовок: «Мы не можем вас излечить полностью, но мы можем облегчить симптомы болезни и проявить эмпатию» Все называли его дураком, питаясь аскорбинками, напиваясь «полезными» соками и пихая в себя излучение, «лекарства», эту самую эмпатию и солевые растворы. Дохли как мухи не от плохого лечения, а от того, что лечение вообще в мире болезней не предусматривается.       Для кровотечений из носа нужны повязки и бинты, для больного сердца — покой, для пневмонии — платок. Анализы и хосписы — важная вещь. Лечение — попытка содрать деньги.       «Веки слиплись. Руки онемели, да и всё тело кажется чужим. Тёплым мокрым ватным диском кто-то протирал его веки, смывая засохшие на ресницах слёзы от такого долгого сна, вытирал выделения из уголков, чтобы сухие корки не кололись. Нос забит, последний час, возможно, Мирон спал с открытым ртом, губы сухие, царапались друг о друга, на подушке ухом мокрая слюна.       — Дима? — голос сипел, надо было бы прочистить горло, но страшно даже дёрнуться. Вдруг эти знакомые руки исчезнут, и всё опять окажется сном. Трясёт не понять от чего и быстро колотиться сердце — всё тело против самого себя.       — Не больно? — спросил знакомый хриплый голос откуда-то слева.       Он покачал головой в ответ, без сил ответить. Честно, ничего не болит, ничего не нужно. Когда уже можно будет открыть эти сонные ленивые глаза? Да и сколько времени прошло? Уснул вроде в отеле после того, как отменили самолёт. Почему ему показалось, будто они впервые за долгое время с Димой виделись в его тату салоне? Нет, определённо это воспоминание. Но что-то в голове перещёлкнуло. Говорили же: бросай пить! Нет же, не бросил.       — Когда прилетел? — выдавил из себя Мирон.       — Здесь я уже пятнадцать минут, залупоглазая принцесса, — после этих слов тёплый ватный диск вдруг пропал и его место заняла холодная пустота. — Можешь открывать.       Колется свет. Окна занавешены, но всё равно режет глаза. Муть постепенно стала рассеиваться, мир медленно приобретал забытую чёткость, как вспоминается старая песня из детства. Загромождённая хламом от постоянных переездов съёмная квартира, с которой пора бы было уже съехать вновь, задыхалась от пыли и сигаретного дыма, который до этого распылял Ваня, пока его не одолел сон. Он сидел на стуле в другом конце комнаты с закрытыми глазами, опираясь головой в кулак, и так и спал скрючившись, как уставший котёнок, который долго метался за пёстрым бантиком.       — Это Берлин? — едва просипел Мирон вновь.       — Нет, это Лондон. Я же говорил, что тебе таблетки надо было пить, пока меня не было. Ты как всегда не слушаешь никого.       С каких пор отложенные рейсы ведут из Москвы в Лондон? Где всё это время пропадал Дима? Почему так щиплет в глазах? По виску к подушке скатились слёзы. Мирон зажмурился изо всех сил и постарался отвернуть голову в стенке и угодил щекой в свою же мерзкую липкую слюну на краю подушки.       — Эй, — слышен ласковый голос Димы, — ты чего?       Он вытирал мокрые полуприкрытые глаза тёплыми пальцами, осторожно, чтобы случайно не причинить какого вреда. Руки его никогда не пахнут этим отвратительным мартини Вани, скорее чем-то морозным и снежным. Мирон протянул ничего не чувствующие руки к Диме, слепо нашёл его и попытался обнять, но встать не мог, немощный, ослабленный, прижатый одеялом. Дима покорно наклонился и Мирон наконец смог прижаться к его плечу. Слабые мышцы стали дрожать, и тогда, без сил контролировать это, он отпустил Диму и открыл глаза. Что-то яркое мелькнуло на левой руке. Красная и две синие криво завязанные ленты опоясывали его запястье, свободно на нём болтаясь, путаясь с чёрными массивными часами.       — Ваня вешал эти ленточки каждые двенадцать часов, пока ты спал, — пояснил тут же Дима. — Не считай, если двоиться, их три. Меньше, чем в прошлый раз. Зато ты за меня даже поспал, и за Ваню, видишь? Чего же ты ревешь-то так? Всё заебись, никто не умер. Плакса-вакса-гуталин! Как там дальше-то? Ай, ну, к чёрту. Выдыхай и успокаивайся, я открою форточку и принесу воды, никуда не уходи, понятно?»       Он проснулся быстро, будто и не спал вовсе, поэтому, чтобы в этом убедить Диму, уже хотел было встать, как тот вернул его обратно в кресло и приказал ждать, пока он не оплатит последнюю в этом месяце процедуру с ингалятором. Глаза слипались обратно, но разум твердил, что совершенно не хочет спать, но по телу неумолимо расползался яд сновидений. Тем временем Дима напомнил, что, если Мирон опять уснёт, то он его грохнет чем-нибудь тяжёлым по голове, потому что:       — Ты не выпил таблетку перед своей очередной долбаной отключкой, — его хриплый голос теперь смягчился, но ненадолго, всё из-за действия ингаляционных препаратов. — Контролируй себя, ладно? Хотя, нет, пойдём со мной, иначе ещё забуду тебя тут. Вставай, растрясайся, а то как говно.       За всё время пребывания в Берлине не удалось ни разу отказать Диме. Нет, огрызался он на оскорбления достаточно красиво, вовремя умел хлопнуть дверью и, как в старые добрые времена, сгоряча повышал голос, но Дима не Ваня, Дима играет теми же козырями. Пришлось выбрать первую из двух зол в его ультиматуме «таблетки» или « тогда вали нахуй отсюда».       Этими страшными таблетками были лишь небольшие, с маленькое кофейное зёрнышко, белые шарики для памяти. Их следовало принимать перед сном и после, что Мирону приходилось делать. Деньги на эти аскорбинки (по его скромному мнению) были Димины, ведь свои он успел полностью истратить на билет на самолёт. Высший же пилотаж Мирон проявил, перепутав русскую и немецкую карты. И можно бы было в Берлине снять деньги с русской карты, но… только если бы там была хоть одна копейка.       Так что угрозы Димы засунуть эти (ебучие) карты и (сраные тебе не сдавшиеся нахуй) таблетки в одно место для Мирона были настолько неприятны и стыдны, что приходилось делать всё, только бы их больше не слышать. И с этих пор его посещали мысли, что пора достойно встретить смерть в питерском хосписе и не мучить ни людей вокруг, ни самого себя.       — Следующий раз просто дай мне ключи от квартиры, и я поеду домой, а ты будешь здесь со своими ингаляторами баловаться, — шипел Мирон, стоя у кассы, где неторопливо рассчитывался Дима. — На кой-чёрт меня с собой таскать?       — Я всё ещё надеюсь, что в тебе проснётся благоразумие, — между делом отвечал тот.       Мирон пытался молчать, но что-то неистовое и горячее где-то в голове не позволяло агрессии сидеть смирно, от чего и вырвались слова:       — Не буду я лечиться.       — Таблетки не забудь выпить потом, — спокойным тоном напомнил Дима.       «Я сейчас схвачу тебя за шею и буду долго бить головой о стекло кассы»       — Не забуду!       На обратный путь Дима заказал такси, заметив, что, идти без одышки и не держась за стенку, Мирон не может. А тот лишь плевался желчью, что зря попёрся в медицинский центр. Едва только он сел в такси и склонил голову к плечу, разум затуманился. И всю дорогу он боролся сам с собой, только бы не нырнуть в этот омут с головой, только бы заметить, как погружение превращается в утопление. Просить у Димы помощи не хватало храбрости. А так хотелось сказать хоть кому-то в этом душном автомобиле:       — Не давайте мне уснуть. Я сам себя боюсь.       Но, когда Дима навязчиво, как ребёнок, не больно тыкал пальцем ему в нос и в щёку, сквозь плотное одеяло сонливости страх перед сном отступал. Легкая улыбка порой растекалась сама собой, как мутная прозрачная радуга после легкого дождика. Так бы и лежать всю оставшуюся жизнь на этом лезвии, когда с одной стороны ненавязчивое присутствие Димы, а с другой холодная пропасть смертельного сна.       — Что ты мне дал? — вооружившись пустой кружкой, которая до этого была полна чем-то похожим на чуть сладковатую воду, Мирон стоял в дверях балкона и смотрел на привставшего с балконного кресла Диму. — Что я выпил? Что здесь было налито?!       Он уже мысленно собирал сумку с вещами, чтобы улететь обратно в Питер. Чёртов пёс! Обещал не лечить ничем, кроме идиотских аскорбинок для памяти.       — В смысле? — глаза Димы цеплялись то за пустую кружку в руке Мирона, то на него самого. Ведь когда врут, глаза бегают. Неужели он не может взять их под контроль? — Ничего там не было, это же просто вода. Ты сам её из крана налил. Какие вообще ко мне претензии?       — Сам? Из крана? — недоверчиво переспросил Мирон, а потом отвёл глаза в сторону. — Да ладно тебе… Я всё помню. Или… Чёрт, не помню.       Не успел он и договорить, как Дима тяжело вздохнул и, прищурившись от яркого заката, что вспыхнул пурпуром над городским пейзажем, произнёс:       — Поэтому тебе и прописали таблетки для памяти, чтобы ты не забывал ничего.       — Ты перевёл тему, — мгновенно прервал его Мирон, и указал пальцем на лицо Димы. — Тогда что со мной?       Теперь Дима не скрывал издевательской улыбки. Везде все и всегда пытались засунуть в Мирона лишнюю пилюлю, как бы безобидную. Такая трата денег… Уж лучше купить два брикета крепких сигарет без фильтра, чем новую пластинку с очередной бесполезной пургой.       — Откуда мне знать, что с тобой? — спросил Дима, не ожидая ответа.       Мирон напрягся, но помолчал, ожидая, что вот-вот Дима прыснет со смеху от всей этой ситуации, однако, как назло, этого не происходило. Видимо, заметив сильный тремор в руке, которой Мирон указывал в его лицо, Дима решил немного посерьёзнеть.       — Сон, как рукой сняло, — выпалил Мирон, не задерживая драматичных пауз. — Я совершенно не хочу спать.       — Может, ты отдохнуть в такси успел, — наконец в его голосе Мирону послышались нотки понимания, но это не унимало его дрожь и странный холодный пот. — А может, и я влияю.       Он опустил руку и поставил пустую кружку на балконный парапет. Чуть постояв, глядя на алый закат, расплывающийся неровными розовыми разводами по темнеющему небу, Мирон опустился в плетёное кресло, в котором сидел в первый день приезда в Берлин. Только тогда напротив не сидел Дима с вопросительным, но всё ещё холодным взглядом.       — А ты как себя чувствуешь? — спросил он серьёзно. Не со злости, а от страха перед чем-то, из-за чего вдруг не проснётся утром и будет лежать в кривой позе эмбриона, пока кто-нибудь не поймёт, что он окоченел.       Дима молчал. Пришлось отнять взгляд от заката и глянуть на более неприятный шедевр этой природы, что сидел напротив. С красными глазами, с этой неровно растущей щетиной, в мятой майке и с трижды перебитыми на руках татуировками, которые теперь стали пятнами чернил.       — Почему ты молчишь? — переспросил Мирон.       — Ты впервые спросил, как я себя чувствую, — он помолчал, а Мирон в этот промежуток времени успел опустить глаза в пол и снова вернуться взглядом к темнеющему двору. — Легче. В центре хуже было.       — Почему ты не сказал об этом тогда?       — Зачем?       Не выдержав вздох, Мирон опустил голову и потёр глаза.       — Дима…       — Что?       Вдох, выдох.       «Только не смейся над словами. Я знаю, что ты умеешь воспринимать вещи серьёзно и предпочитаешь реальную жизнь инфантильным замашкам»       — Может это рецидив? — высказал свое переживание Мирон.       Холодало. Вечером всегда холодно…       — Какой рецидив? — спокойным и размеренным тоном просил Дима. — Ты до сих пор в Питере, а я до сих пор в Москве? Мы в одной квартире и в одно и то же время. Рецидивов не должно быть.       Только тогда в голове что-то щелкнуло. Спустя шесть лет они снова сидят друг напротив друга и пререкаются.       — Сними уже руку с пульса, мы не сдохнем, — добавил Дима. — С каких пор ты стал этого всего бояться?       В тот проклятый конец октября, он говорил иначе. Твердил о том, что проще всего — это разбежаться и сдохнуть. Как оказалось, ничто не проще. Ни сидеть вместе на балконе, ни тихо оскорблять друг друга в текстах. Проще и не знакомиться вовсе.       Вдруг Дима наклонился вперёд и пронзительно посмотрел ему в глаза.       — Скажи уже. Легче же станет.       Он не мог отвести взгляд. И знал, почему. В прошлом — неразборчивая злость на себя, дурака, и на всех, идиотов. В будущем — совершенно не понятные последствия этого побега в Берлин. Может, стоило бы отдаться этому настоящему и единственному, что известно точно?       — Зачем мне всё тебе рассказывать о себе? — внезапно слетело с губ. Мирон отвел глаза, но Дима оставался нерушим. Встать и уйти? Он выдохнул и в его душе совсем стало плохо. — Нечего себя жалеть. Всё это пройдёт.       Что с ним? Зачем в глазах блеснула тоска?       — Кончай на этом зацикливаться, — с пониманием прохрипел Дима. — Мы это уже проходили.       — Спасибо хоть, что не смеёшься.       Сказав это, он замолчал, не желая больше ничего говорить. Бывает такое чувство, когда совсем говорить не хочется, когда ком в горле и потные холодные ладони не являются оправданием. А Дима всё сидел напротив, внимательным взглядом пытаясь что-то высмотреть в лице Мирона, но безуспешно. Он помешкал ещё немного, и в голове Мирона уже на ушах ходили мысли о том, что пора быстрым порывом ветра уйти с балкона, но они всё сидели, то глядя друг на друга, с непривычки отводя глаза.       Дима попытался что-то сказать, но оборвал себя и замешкался. Потом он медленно протянул руку к руке Мирона и взял её так, будто бы боялся, что Мирону это не понравиться. Но он сидел убитый и даже не понимал, к чему всё происходит. Подняв с пола пачку сигарет, Дима сложил в его руку сигарету и прохрипел:       — Мы стареем, Мирон, вот и всё.       Полночь. Едва только голова Димы коснулась подушки, Мирон уже сидел на кухне, на своём законном месте — на застланной мятым постельным бельём тахте и глядел в приоткрытое окно ночи, откуда веяло холодом. В голове было странное золотистое озарение, будто бы сознание раскололось на две части, одна из которых казалась той самой реальностью. Простой и гладкой наощупь, слишком прохладной с этим легким кислородом вокруг. А другая часть сознания была совершенно иной. Мирону даже больше понравилось выражение «совершенной и иной». Какой-то жёлтый луч прошёл насквозь его головы и вёл вверх, как послание. Должно быть, это и было послание. Послание из прошлого, или из будущего.       Он подорвался с места, не боясь создавать много шума. Быстро открыл ящик, нашёл среди кучи пакетов и кухонного хлама плотные жёлтые салфетки, которые Дима хранил на случай, если вдруг закончится туалетная бумага. Дима нормальных листков не даст, да и искать их нет времени, поэтому Мирон быстро бросил две пачки салфеток на стол и принялся искать что-то, чем можно писать. Ему бы подошёл голый стержень грифеля из карандаша, но и такого на кухне не было. Тогда он, вышел в коридор, вихрем пронесся мимо комнаты, где только-только лёг спать Дима, и смело стал в полной темноте водить рукой по его столу, на котором Дима часто работал. Но стол был чист. Мирон лишь раз зацепил что-то, отдалённо напоминающее продолговатую ручку, но та быстро укатилась в неизвестном направлении.       Что это? Ах, наконец стаканчик с письменными принадлежностями!       Вдруг вспыхнул свет и всё озарило белизной. Раздался усталый вздох Димы за спиной:       — Was ist los?       — Не важно, — тут же отмахнулся Мирон, махом взяв из стаканчика охапку всяких карандашей, ручек и кистей. Это же ручки Димы — пишет лишь одна из пяти, а один целый карандаш приходиться на десять сломанных и покорёженных судьбой. — Записать кое-что нужно.             Тут же погас свет. Не дожидаясь, пока Дима вернётся в кровать, Мирон мигом направился на кухню.       — Ложись спать, дятел, — бросил Дима из темноты, но Мирон уже плотно закрыл за собой дверь кухни.       Первым делом он шире распахнул окно, невзирая на мелкую дрожь от холода он в том в чём был, сел на тахту за стол. Затем небрежно второпях разорвал пакет с салфетками, взял одну из них, сложенную вчетверо, и положил перед собой.       Слова вертелись в голове так быстро, что он на пределах своих возможностей проверил все ручки, которые принёс, прежде, чем нашёл единственную плохо пишущую. И, едва только синие чернила прошлись по жёлтой салфетке неровной нервной волной, Мирона осенило.       Он тут же взялся записывать то, что мешало в душе без остановки, будто забытый в треснувшем черепе топор. Рука не слушалась уже к четвёртой строчке, но нужно было продолжать писать. Нельзя было останавливаться ни в коем случае, иначе эти мысли и золотое озарение вылетят из головы с рассветом, а серые будни и багровые закаты никогда больше не пересекутся. Небо чёрное, яркий свет кухни бьёт в глаза, рука торопливо выводит неровным почерком диктант вдохновения.       В ход шла четвёртая сигарета. Исписаны шестнадцать четвертей салфеток. Ручка расписалась. Ночь сгущала краски и накрапывал дождь. Замерзшую Неву растопил Гольфстрим.