Немецкий Арес

      Он там. За окном. Он смотрит пристально. В полумраке его тёмные глаза становятся чёрной морской пучиной с холодной водой и агрессивно настроенными рыбами.       — Спать хочу, отключаюсь, — отозвался Мирон на вопрос Вани, всё ли в порядке.       — Скоро поедем.       Он всё ещё стоит у входа в компании Паши и мужчины в вороном пальто. Дима больше не смотрит глаза в глаза.       Живот проткнуло арматурой его взгляда. Мирон так и висел на металлическом штыре вниз лицом, ощущая, что, если он вдохнёт глубже, проедет по штырю вниз до самого конца. А в голове лишь пустота и ощущение того, что момент этот будет длиться вечно. Оно стало разъедать дыру в груди, там, где лёгкие и сердце, и дыра стала вечностью, поглощающей мир вокруг.       Почему все говорили, что это пройдёт? Неспроста судьба заладила этот спектакль. Да и спектакль ли это, если в нём разрыв в шесть лет? Зрители, должно быть, устали от такого долгого представления, но им это даже в радость. Им не нужен антракт, им не нужны объявления. Музыку громче, актёров веселее, закулисные интриги, сломанные декорации — всё это не имеет цену в их глазах. Опасно случайно спотыкаться: примут ли они это за сложный задуманный ранее финт или недовольно замычат? Потом или на шею тебе бросятся, или в эту шею вцепятся. Но перед уходом всё равно станешь в ряд с остальными актёрами. Станешь перед ними и… Вдох. Поклон. Улыбка. И ты свободен.       Дима уходит во мрак дворов. Зрители бросаются на сцену, по-звериному вопя.       Мирону нравился двор, в котором на время припарковал свою жизнь Эрик. Может, это и не на время. В любом случае дворы, в которых располагались его пристанища были чем-то похожи. Голые деревья, поэтическая грусть, витающая в рыхлом прохладном воздухе. Если бы обстановка могла иметь цвет, то эта обстановка точно была бы мятного цвета с уклоном в аквамариновый, как плавный перелив в тень. У Ромы тёмно-красная с жёлтыми мелкими точками, которые можно заметить, присмотревшись. А свою обстановку Мирон видел лишь в серых тонах. Какие бы краски он не вливал в палитру своей жизни, как бы не пытался найти в плотной серости хоть мало-мальское цветное, он мог заметить это на мгновение. Но всё это лишь мерещилось. А попытки увидеть нечто отличное продолжались. На сером полу что-то разлито. Ах, его вырвало секунды две назад. Этой серостью, заевшей до смерти. До смерти, до смерти, до смерти. С каких пор желудок, переваривающий литры алкоголя, вдруг стал цацой, которой не нравиться обычная пища. Над головой серый потолок. На каком этаже эта сьёмка? Скорее пятый. А выше крыша или новый этаж? Значит там есть такой же серый чистый пол.       Сиди и разговаривай с собой. Сиди и разговаривай с собой. Сиди и разговаривай с собой.       — Тебе нельзя так долго спать, — звал Ваня, и Мирон через завесу сна слышал его. — Я не уйду, пока ты не встанешь.       Темнота вспыхивает ярко-красным. Резь в глазах. От голода крутит живот и холодеет в ногах. Оно не уходит, но голос Вани даёт ненужную поддержку, которая уберегает от того, что испытывают одинокие старики. Уберегает покрывалом от ощущения ненужности. Это старит.       Найдя на прикроватной тумбочке платок, чтобы вытереть вытекшую после сна слюну, Мирон поднёс её к лицу, не открывая глаз. Что-то неприятно пахло, пальцы слипались, а на губах появилось что-то солёное. Он посмотрел на платок у себя в руках. На нём были пятна крови.       — Добрый вечер, уважаемые пассажиры, с вами говорит командир воздушного судна… О, проснулась принцесса.       Илья проверяет пульс на шее. Потом сплетается пальцами с пальцами Мирона и крепко сжимает. Через ладонь ощущается какая-то игла, ставшая вертикально. Она протыкает кожу, и Мирон пытается вырвать руку к себе, но Илья её крепко держит.       — Вот так моё сердце болит, — шепчет он. — Ты как, спал хоть? Зачем ты вчера все ручки забрал?       Пробуждает голос Вани и удар носком о потерянный в темноте порог.       — Придурок! Блять, как ты здесь смог уснуть… Боже, руки, губы синие. Ты встанешь? Вставай, вставай, Мирон, я держу.       Удар носом в подушку. В теле дрожь. Руки настолько холодные, что не чувствуют ничего. Ваня выходит из комнаты и вызывает скорую. Микро-смерть.       Он там. За углом. В том же пальто. Паша семенит рядом. Морось превращается в снег. Сколько лет? Сколько… зим? Он подходит вплотную, резко хватает за грудки и начинает тормошить, процедив слова:       — Entschuldigung, ты меня слышишь?       С трудом, но он открыл глаза. Вереница воспоминаний порвалась. Дима стоял над ним, холодно глядя сверху вниз. Ничего не понимая, Мирон попытался ответить то, что первое и достаточно нейтрально окрашенное взбрело в голову.       — Что ты тут делаешь? — медленно проговорил он.       — Это моя квартира, дурень, — Дима огляделся, тем самым продемонстрировав своё, как он, вероятно, хотел, всевластие на этих жалких квадратных метрах. — Ты когда лёг спать?       Мирон с трудом адаптировался к реальности, ожидая, что вот-вот картинка смениться и зазвучит чей-то другой голос. Но ничего не сменялось. Он лежал на тахте в углу кухни, где, казалось, была вся концентрация шума от кипящего чайника. Это разрывало голову напополам, поэтому Мирон ответил не сразу, лишь тогда, когда Дима отошёл в сторону, чтобы заварить чай.       — В пять или в шесть… Сказать честно, — он вздохнул и, присев на край тахты, потёр глаза пальцами, — я не помню. Где-то так. А который час?       Дима молча указал Мирону на его руку с часами. Увиденное Мирона не сильно шокировало, но он всё же удивлённо глянул на Диму.       — Уже пять вечера?       — Я уже успел одному парню татуировку на половину руки набить, а ты спал, — ответил Дима, помешивая ложкой чай. Он по-особенному сиял какой-то бодростью и это раздражало. Слишком довольный и слишком бодрый. Не похож сам на себя. Чуть помолчав, он будничным тоном выдал: — Сегодня вечером кое-куда тебя отведу.       Мирон покачал головой в ответ.       — Это медицинский центр? — голос раздражённо жёг брошенные как бы вскользь слова Димы, и от этого ощущения нутро становилось всё злее. — Опять, да? Давай, затаскай меня по всем врачам, мне же делать нечего, — он полежал, чуть помолчав, но, закипая, не выдержал и добавил: — Ein Scheissdreck werde ich tun.       — Не ругайся моим языком, блять, — внезапно взвился Дима и отпил из чашки. — Идём и точка. Тебе понравиться.       Понимая, что эта бесполезная болтовня только накидывает Диме тем для разговора, Мирон, стараясь скорее спрятаться от очередных вопросов и ответов, наклонился и постепенно лёг обратно на подушку.       — Не напрягайся, пидор.       Дима долго не молчал. Быстро бросив «Schwanzlutscher», он с улыбкой плеснул в Мирона горячим чаем из чашки, а тот едва успел закрыться одеялом.       Было так душно, и солнце настолько сильно припекало, что Мирону пришлось снять кожаную куртку, чтобы сильно не жгло в спину. Но, скорее, это кажущееся сложно переносимым тепло лилось не из космоса от разгорячённой звезды, а изнутри. Ностальгия разминала комок напряжения в груди, который не давал вдохнуть свободно. Он ощущался постоянно, и, как бы Мирон не старался пустить мысль вдохновения в полёт, что-то мешало внутри. Бессонная ночь казалась сильным разгоном на прямой, уходящей в горизонт, трассе, когда машину от скорости начинает чуть-чуть шатать из стороны в сторону. Но теперь вокруг оранжевые лучи нитями спускались сквозь кроны начинающих желтеть деревьев. Как и в тех самых воспоминаниях осенний Tiergarten park доброжелательно улыбался.       Под ногами зашелестела изумрудная в терракотовых тенях раскидистых ив травка. Они шли к одному из излюбленных жителями мест, где на безветренной полянке в переплетении теней и лучей заходящего рыжего солнца можно было прилечь и отдохнуть. Мирону этот отдых был необходим, а Дима, начинающий покашливать ещё на выходе из метро, уже допивал бутылку воды с какими-то дополнительными витаминами, чтобы горло заживало. За те годы, пока они с Мироном не видели друг друга, прошло много времени, и организм успел немного износиться. Дима рассказал, что кровили у него не столько лёгкие, сколько само горло, которое никак не может зажить от постоянного кашля. Вот и ходит, пьёт эти лечебные смеси и пытается не впасть в кому.       — Ты часто здесь бываешь? — чтобы как-то развеять молчание, спросил Мирон, глянув на идущего рядом Диму.       Он сделал глоток из бутылки и, прочистив горло, ответил:       — Вообще не хожу. Делать что ли нечего? Я вообще не слишком Берлин перевариваю, после, — он запнулся. — Сам знаешь.       Мирон кивнул, хотя и не понял, зачем. Заслонив себе ладонью настырное солнце, он глянул по сторонам в поисках хорошего места, где можно было пришвартоваться на ближайшие полчаса. По крайней мере он надеялся, что Дима долго в парке не задержится, уж не в его это характере. Временами неусидчивый он редко оставался даже в кино до конца сеанса, если ему не был интересен фильм. Но подолгу сидел на одном табурете, вырисовывая на холсте что-то своё, никому более непонятное.       Повсюду на траве сидели люди в своих компаниях, там-сям велись небольшие пикники. Парк огромный, но, неужели половине города в голову взбрела мысль собраться в одном месте и устроить массовые посиделки.       Не успел Мирон и сказать слова о том, что, возможно, стоит найти место побезлюднее, как Дима озвучил его мысль.       — Неудачное мы время выбрали, чтобы сюда идти, — произнёс с сожалением он.       — Не «мы», а «ты», — выразительно поправил Мирон и указал в сторону, где тяжёлые ветви деревьев спускались достаточно низко к земле, но всё же под ними можно было свободно пройти, чуть пригнувшись. — Смотри, там, вроде, неплохое место. Если пройти чуть дальше, то там и ещё одна поляна.       — Где? Ты о чём?       — Вон там.       — Verdammte Scheisse, ты о чём?       — Господи, иди сюда.       Пришлось взять его лицо руками и направить обзор в нужную сторону.       — Видишь?       — Теперь вижу.       Руки не хотели отпускать его, но пришлось. Может, так и сказать об этом? Прямо в лицо, чтобы он просто знал. Ни с того ни с сего всё перевернулось в голове. Наверно, эти слова стали бы решающими. Но они так и не прозвучали. Лучше заткнуться.       Уже лёжа в холодной тени, Мирон понял это. Густая, но увядающая трава щекотала тело, как легкая зыбь по воде. Сложив куртку под голову, он перевернулся на спину и расслабленно закрыл глаза. Дима рвал траву рядом и бросал её куда-то вперёд, как собачонка, которой нечего делать. Или, скорее, как ребёнок, которого взяли с собой и оставили наедине со своей фантазией.       — Не вздумай спать, — как бы между делом проговорил Дима.       Все его слова летели к чёрту. Мирона поглощала ностальгия по тем временам, когда его не знал каждый школьник и весь мир, казалось, ещё не лёг у ног бедного Марка. Когда, впервые приехав к Диме, он тут же выволок его в город и заставил показать самые крутые, по его мнению, места.       Мирон остановил ход мыслей. Ох, как же сильно размотало тело в жаре под солнцем.       — Как я могу уснуть, когда рядом ты, — тихо ответил Мирон только тогда, когда, казалось, разговор закончен и брошенная фраза Димы потеряла ценность.       — Я на тебя так сильно влияю?       Мирон усмехнулся.       — Не льсти себе.       Листья зашумели. Что-то вихрем прокатилось по каменным дорожкам. Наверно листья, успевшие пожелтеть и оторваться от родных веток.       — Даже спорить не буду, — сделав небольшую паузу, отреагировал Дима.       Всё же в сентябре в Берлине очень тепло. Мирон даже и позабыл уже, когда последний раз такое тепло навещало вечно унылый его Ленинград. Холодные воспоминания затекли за ворот пронзительно ледяной струёй, и Мирон поёжился. Стоило бы это забыть и начать выкарабкиваться из всего того, что стало привычным за шесть лет. Ах, нет, первые пять лет же шли в порядке вещей, а последний год, когда решено было всё бросить, растянулся на невообразимые полжизни. Время в нём летело то быстро, то медленно. Даже сейчас, лёжа в парке, Мирона успевали поглощать мысли о том, о чём он предпочёл бы забыть.       — Ты правда считаешь, что мы стареем? — спросил Мирон. В тени посветлело и снова потемнело. — Мне казалось наоборот.       Дима тяжело вздохнул и, судя по звукам, начал рвать траву медленнее. До парка не доходил шум дорог. Тишь бы витала в воздухе, если бы не люди, расположившиеся неподалёку огромным шумным скопом, как муравейник. Выносить это молчание было тяжело. От нетерпения Мирон приподнялся на локти и уставился прямо на Диму, что по-прежнему щипал бедный газон.       — Я что-то не так сказал? — спросил он снова, и тут Дима ответил.       — Ты ничего не понял, залупоглазый.       Сказав это, он бросил взгляд на Мирона и снова уставился вниз. На мгновение Мирон замер, пытаясь разгадать заданный ребус, но тут же, словив себя на этом, остановился.       — Чего я не понял? — снова спросил он. — Мне, конечно, не восемнадцать — да и слава Богу — но и не шестьдесят. Погоди, не хочешь ли ты сказать, что я ворчу? — на этих словах лицо Мирона осветила улыбка.       — Ты не в ту степь пошёл, — с той же улыбкой ответил Дима, и, усмехнувшись, продолжил. — Я вообще о другом тогда сказал. Забудь.       Теперь было легче его разговорить. Неведомым способом попав на одну волну, нельзя было её отпускать.       — С каких пор ты стал хранить такие сложные тайны?       — У тебя маразм, — сорвав немного травы, Дима прыснул со смеху и бросил её в лицо Мирона. Тот лишь вытер лицо от едва ощутимых травинок, сорвал столько же и бросил в ответ. — Ты забыл одну важную вещь, — успел добавить Дима, прежде чем увернулся от ответного броска.       — Что ты несёшь за чушь? — улыбка всё не сходила с лица, и это придавало словам не ту окраску, которой Мирон хотел было их наделить, но он не мог перестать глупо улыбаться, как идиот, не понять от чего.       — Тебя должны были предупредить твои дружки.       После этих слов Мирон замер и задумался. Летящее в него слово «забывчивый придурок» не нанесло никакого урона. Тогда Дима замолчал и прилёг на траву рядом.       — Смею предположить, — он сделал паузу, формулируя мысль, — что ты просто решил скрыть этот факт сам от себя.       — Зачем от себя что-то скрывать? Это ведь бесполезно.       Казалось, Дима никогда не перестанет говорить загадками. Эти недоговорённости путали ещё больше в переплетённой сети. Видимо, заметив, что ответа от Мирона не последует, он похлопал его по плечу.       — Видимо, не бесполезно, раз ты смог себя обмануть.       Шумели деревья, стремительно вечерело и медные лучи понемногу угасали и переставали резать глаза. Опустившись обратно на траву, Мирон посмотрел в тень, открывшуюся ему между ветвей дерева. Листья желтели. Вечно зелёный в памяти парк понемногу переодевался в золотое убранство, и, наверно, это будет второе воспоминание, которое захочется задушить, когда оно всплывёт в памяти, заставив невольно то покраснеть, то побледнеть.       — Кажется, я понял, — задумчиво прошептал Мирон, но Дима так ничего и не ответил.       Лежали долго. У Мирона даже кружилась голова, когда он приподнимался на локтях, чтобы высмотреть рядом Диму. На земле лежать было холодно, видимо, ему совсем это было не по душе, поэтому он иногда поднимался на ноги, ходил кругами, разминал спину. Но, стоило спросить его, всё ли в порядке, то кивал головой и предлагал ещё немного посидеть в тени. Но всё же скоро вставал, срывал с веток над головой крупные зелёные листья, рвал их, и снова ложился неподалёку от Мирона.       Тот же вслушивался в каждый шорох, в каждое жужжание очередного насекомого. Ощущал каждой клеточкой тела мелкую траву под собой, случайные холодные прикосновения летящих от Димы разорванных клочков листьев. Непринуждённое молчание и то умиротворённое спокойствие, которого давно не ощущалось внутри вечно тяжёлого ото сна тела, творили невообразимые вещи с мыслями, которые расплылись тогда сладкой нугой по духу. Мирон мысленно достал из пустоты платочек «болезнь-хуезнь» и чёрным маркером разъединил эти два слова и вписал между ними слово «иногда». И получилось так «болезнь — иногда — хуезнь».

***

      — Обычно здесь не так шумно, — вскользь упомянул Дима, едва только они с Мироном заняли места у бара. — Полагаю, сейчас здесь так много людей только от того, что погода хорошая и все повылезали из своих нор.       А вот Мирон не мог сидеть ровно. Сначала он волновался, что кто-то может их узнать, но Дима убедил, что, сколько раз он сюда не ходил, всё же узнают очень редко. В любом случае можно посмеяться, и сказать, что человек ошибся. Но обычно это не прокатывает, люди хватают за руки и просят сфотографироваться. Потом Мирон надел капюшон и совершенно отвернулся от паба, предоставив своё узнаваемое лицо лишь бармену.       Куртка всё же пригодилась. Не вечно же носить её в руке. Дима подцепил капюшон Мирона и опустил его к самому лицу так, чтобы закрыть полностью глаза.       — Вот так и сиди.       — Что брать будешь? — спросил тем временем Мирон, оправив капюшон.       Ничуть не задумываясь Дима заказал у бармена джин с мартини. Видимо, молодость в его душе никогда не выгорит.       — Джин с мартини? Ты помнишь, что было в прошлый раз? — с усмешкой переспросил Мирон.       Дима отрицательно покачал головой и обоих прорвало на негромкий смех. Унимать смешки не хотелось, да и не было такой возможности, живот разрывало от чуждого, но такого тёплого смеха. После того раза, когда была выпита последняя доля джина с мартини они пообещали больше никогда его не пить, ведь тогда в образе свиньи и дров они с трудом возвращались домой рано утром. Помнили только тот факт, что были не на шутку пьяны и ничего не соображали. Остальное до сих пор являлась загадкой. Одному Богу известно, что они делали, шатаясь по утренним пустынным улицам Берлина, да и по каким улицам шатались вообще. Как и тогда, это вызывало лишь смех.       — Чем чёрт не шутит, — отозвался Дима. — Но… Я тебя убью, если ты возьмёшь здесь сок.       От сока тошнило. Или не тошнило. Или Мирон сам себя убедил в этом. Глянув на Диму, он поставил ультиматум:       — Я выпью что угодно, но только за твой счёт, мистер собачье сердце.       Стоило Диме кивнуть, как тут Мирон, не дожидаясь, пока бородатый бармен с услужливой улыбкой скажет хоть слово, махнул ему рукой со словами:       — Ich nehme das selbe, bitte.       Под бодро наигрывающего быстрые мелодии баяниста где-то неподалёку, порцию за порцией выпивал Мирон, краем глаза отслеживая, не пьёт ли Дима меньше, не дурит ли он ему голову. Бармен искренне старался вовлечь их в диалог, но, то ли Мирон был не слишком говорлив с незнакомцами, то ли Дима; в любом случае они оказывались за бортом начавшегося разговора. Они даже не следили за временем, не говоря уже о деньгах и о количестве выпитого. Пили без закусок, даже бородатый парень за барной стойкой оценил их стойкость и предложил бесплатно поживиться тонкими дольками лимона.       К сожалению, подсчитывать стаканы с адской сухой мешаниной Мирон не успевал, да и было ли это важно, когда платил Дима и не стоило даже волноваться о том, что можно влезть в долг. И если трату на таблетки Мирон считал спуском денег на ветер, то трата на алкоголь ещё кое-как оказывалась в рамках допустимого. В любом случае пили они впервые спустя столько лет и прожитых вдали друг от друга зим, поэтому всё казалось подвыпившему Мирону абсолютной чепухой.       Изменённое сознание догнало Мирона и прыгнуло на него из-за спины. Пить было опасно. Но разве эта опасность застала его врасплох тем утром, когда он прилетел в Берлин после тусовки Алмаса? Разве тогда он вообще думал о том, что хочется спать? По крайней мере Мирон не помнил.       Он почему-то помнил, что он Диме всегда нравится пьяным. Не подпитым, когда шёл, чуть пошатываясь, не просто весёлым, когда, как маленькая девочка, боялся выпить чего лишнего и отказывался от предложенных шотов, невинными глазами поглядывая на безалкогольное пиво. Нет, когда он смешной и пьяно усталый клал голову Диме на плечо, притягивая его ещё ближе к себе за шею, а, едва только услышав про добавку, оживлённо хватался за предоставленное пойло с характерным улюлюканьем.       Напиться Мирону никогда трудов не составляло, а то, что происходило дальше, он вообще редко помнил. Его даже по утрам не осаждали осуждая совесть со стыдом, ведь тогда его тошнило от одной только мысли, что пора завязывать с таким образом жизни. Да к чёрту всё, когда напитый в зюзю, живёшь одним лишь мгновением, не представляя, что будет, не запоминая, что было.       Смешивать алкоголь с наркотиками нельзя. Но плохие парни любят рисковать. Одна таблетка МДМА, и вот он уже охотнее даётся в руки Димы, и в лучшем случае запоминает то мгновение, когда у самой двери туалета в бедро утыкается что-то твёрдое, ощущаемое даже через джинсы. А на трезвую голову всё это выносит мозг и в невообразимом возбуждённом дурмане с таким трудом даются поцелуи в болезненно чувствительную шею. Ноет спина — надо бы почаще находить места с кроватями, ей-богу. И это, как ни странно, всё равно нравилось.       — Ты пропал? — спросил Дима, вопросительно глядя ему в глаза. Мирон очнулся.       — Что? Нет, задумался. Так о чём мы говорили?       Перескакивая с темы на тему, с немецкого вдруг на русский и наоборот, они обсуждали всякий шлак, который обсуждают любые люди, знающие друг друга больше десяти минут. Погода, планы, прошлое. И всё бы шло своим чередом, но к какой-то миг после какой-то по счёту чёртовой порции джина с мартини их пустая болтовня превратилась в обсуждение необычайно важного для человечества вопроса. Вопрос был настолько важен и ужасен, что бармен решил всё же отойти в сторону от двух дискутирующих посетителей и наконец прилипнуть к другим со своими разговорами.       — У них машины специальные есть, — убеждал Мирон, пытаясь жестами показать огромную механическую руку, которая расклеивает на связки с бананами маленькие наклейки. — Вжик! Клеят и клеят. У твоих рабочих давно бы руки отсохли.       — Денег нет у них на твои машины. Да люди всё это делают, бананы же в Африке растут, — пытался переубедить его в обратном Дима. — Не оборачивайся. Раз ты такой умный, эй, я сказал не оборачивайся. Раз ты такой умный, скажи, это сейчас баян играет или гармошка?       Мирон вслушался. Не хотелось думать. Совершенно не хотелось, а пьяный разум тормозил не по-детски. Сделав задумчивый вид, Мирон попытался ответить:       — Баян?       — Или гармошка? — тут же вставил Дима. — Аккордеон?       — Заткнись ты уже, — мгновенно перебил Мирон. Пришлось прислушаться на самом деле. Но, едва только подумав о том, что вопрос на поверхности, Мирон плеснул руками. — Ты серьёзно? Ты считаешь, я по звуку ебаный спец?       Дима усмехнулся и обернулся в сторону играющего на неведомом инструменте заводную музыку. Ставший рядом скрипач поддавал незамысловатой мелодии многогранность, от чего паб стал казаться совершенно знакомым, будто бы каждый день Мирон видит эту картину в таком хмельном состоянии. Немолодая пара уже отплясывала рядом, собирая взгляды других посетителей. Судя по всему, они выпили столько же, сколько и Мирон с Димой.       — Эх, как скачут, — заметил Дима. — Утром будут жаловаться на похмелье и боль в ногах.       — Им просто весело, — протянул Мирон, отправляя в рот очередную дольку тонко нарезанного лимона.       Мелодия шла к завершению. Исполнив заключительные движения, мужчина взмахнул руками и, подхватив свою женщину, крепко поцеловал её в губы.       — Не принято в пабах так танцевать, — буркнул Дима.       — Не принято в пабах быть со мной и при деньгах, — поправил его Мирон, ощущая, как хочется шутить от хорошего настроения. — Который час? — заметив, что Дима как-то по-особенному выразительно глянул на него, Мирон опомнился и посмотрел на свою руку с часами. — Пять минут третьего… Надо же. Я даже спать не хочу.       Дима напрягся и это стало заметно по его сжатым кулакам.       — Ты нормально себя чувствуешь?       Пока ты пьян, прислушиваться к себе очень тяжело. Но, если бы Мирон и хотел спать, давно бы уже лежал на барной стойке лицом вниз.       — Да, прекрасно.       Пить больше не хотелось. Видимо, когда долго не пьёшь, проще уловить эту грань, переступив которую, мир начинает казаться последней вещью, которая может тебя убить или причинить вред. Так попадают в аварии, засыпая за рулём, так падают в открытые люки и так засыпают в снегу на морозе. Но пока в Мироне оставалась капля благоразумия, а ватные ноги и кружащаяся голова говорили о том, что веселье ещё возможно, ситуация была под контролем.       Мирон вообще в прошлом часто напивался. С поводом и без повода, всё без разницы. Он то топил свои беды в алкоголе, то делил с друзьями радости, разливая очередную бутылку водки. И каждый раз в любой момент его молодости рядом неизменно оказывалось вещество — никотин, алкоголь или что-то запретное. Это закончилось так же быстро, как и началось. В какой-то день отрезав от себя всё кажущееся хреновым и губительным, он решил, что с него довольно. Но, видимо, этот обет трезвенника сдержать не удалось. Он снова напился. Он снова с Димой. Он снова такой, каким был, и такой, каким бы не хотел больше оставаться.       — Ещё по одной и домой, спать? — медленно спросил Дима. Мирон согласился, не волнуясь, что что-то может пойти не так. Это чувство посетило его и, на мгновение осознав это, Мирон скорее запил его ядовитой порцией.       На улице не похолодало. Немного шатаясь, они оба разгорячённые и пьяные одновременно перешагнули порог паба так, что чуть не застряли плечами в узких дверях, зажав друг друга. Едва сдерживая рвущийся наружу глупый смех, Мирон вытолкнул Диму вперёд себя, а потом двинулся вслед за ним. Сильно кружило голову, а полумрак ночного города топил в непроглядной мгле слабосветящиеся фонари парка. Стоило, наверно, заказать такси, но Дима уверил, что вполне до дома можно дойти пешком.       — Мы ехали сюда на метро, придурок, — всё давил Мирон, заплетающимся языком, — я остановки не считал, но их было… их было…       — Ага! — с усмешкой гаркнул Дима, будто подловил воришку на подлой краже. — Не помнишь! Потому что мало мы проехали. Пешком, давай, зожник недоделанный!       Хотелось бы держать свои действия под контролем, но алкоголь, плещущийся внутри, явно имел другие планы. Ни с того ни с сего Мирон толкнул Диму плечом в плечо и, тем самым привлекая его внимание, показал в сторону развилки.       — Куда?       Дима, недолго думая, указал направо и добавил:       — Налево нельзя. Пойдём, петлю небольшую сделаем и будем уже дома чай с баранками пить.       — Почему нельзя налево? — тут же задал вопрос Мирон и, уже переходя дорогу, всё не сводил глаз с загадочного поворота налево, где так же можно было проложить маршрут к дому.       На дороге не было никого, лишь вдалеке виднелись дикие фары какой-то машины, но они были слишком далеко. Так что, медленно и криво перейдя опасную территорию «поворота налево», они двинулись вдоль дороги под светом жёлтых редких фонарей.       — Я там велосипед спиздил недавно, — вдруг ответил Дима, и Мирон едва ли не подскочил от удивления.       — Когда? Когда ты успел? — с искренним желанием узнать побольше информации, заверещал Мирон. — Почему я об этом не знал?       После небольшого поворота на более знакомые улицы с узнаваемыми домами, Дима закинул руку на плечи Мирона. Идти не стало сложнее, пьяные ноги вели достаточно легко. Кто-то из них отфутболил пустую пластиковую бутылку, и она с грохотом покатилась по каменному тротуару.       — Ты ещё тогда меня убить хотел, в отличие от данного момента, — пояснил он.       — Я ничего не понял, что ты сейчас выдал, — со смешком произнёс Мирон, и Диме многого стоило удержать смех и попытаться переформулировать сказанное. — Отмочи что-то проще.       — Когда я спёр этого двухколёсного дьявола за три копейки… Ой, блять, хватит меня смешить! Спрячь свою жидовскую хитрую усмешку, живо! — Дима протянул свободную руку к его лицу, несильно зажал рот Мирона ладонью, и продолжил. — Так вот… В те дни ещё и Саня живой был, и тебе до Берлина и до Москвы дела не было. Мне просто нужен был велосипед, и я попросил брата, чтобы он меня подкинул куда-нибудь за ним. Мы несколько часов круги нарезали здесь, как настоящие дятлы, но велосипедов нормальных нет. А потом, думаю, чёрт с ним, и спёр этот. Как бы дела до меня нет тому левому повороту, но ходить я туда не хочу. Чего ты кусаешься?       Отняв руку Димы от своего лица, Мирон произнёс:       — Ты слишком близко…       — Что?       — Ты мне ноги все отдавил, рассказчик. Я тебе говорю, ты слишком близко трёшься!       «Мирон, нужно срочно поговорить! Почему ты всё ещё не включил телефон? У нас проблемы, и всё из-за тебя. Мало того, что за нами теперь все следят и, чёрт, они даже под окнами, поднимаются на этаж, стоят в коридоре и у дверей. Кто-то выложил в сеть все твои адреса и телефоны, а ещё мои, Ильи и Димы… Этого, Schokk который. Мы чудом отправили Дарио в Лондон, пока эти придурки не стали ночевать под подъездом. Смотри, чтобы в Берлине за вами не было слежки. Сейчас же я просто звоню сказать, что собираю все вещи, в том числе и твои, и переезжаю. Позже скажу адрес, если ты ответишь на это сообщение. Если не ответишь, найду и…»