Немецкий Арес

      «Ночные бабочки прорвали паутины, сковывающие их. Живой трассы здесь не слышно, за открытым окном лишь ветерок трепал желтеющие листья деревьев. Под парадной разбивались о стены чьи-то шаги. Соседей дома не было, тишь, работяги разбежались по жизненно важным делам. На полу растеклись прямые белые линии света, отсутствие тюля не затрудняло их прогулку по высунутой из-под одеяла ноге Мирона. Нарисованное кем-то солнце наконец укололо в глаза. Мирон проснулся.       Голова пока не болела, лишь презрительно гудела в ушах похмельная предпосылка. Слипались глаза, тяжело было даже глубоко вздыхать от горячей и липкой слюны, скопившейся в горле. Хотелось пить. Он приоткрыл один глаз и, чтобы спрятаться от солнечного луча, чуть подполз вперёд, в тень. Мутный мир не собирался становиться чётче, поэтому, прикрыв глаз, Мирон полежал ещё немного, стараясь не заснуть. А затем открыл глаза снова. Сначала он удивился увиденному до того, что приподнял голову и проморгал оставшийся туман, а затем едва не отпрянул назад, но всё же заставил себя мгновенно окаменеть и задержал дыхание. Дима лежал напротив. Сдвинутые во сне его брови хмурились, видимо, от того, что головная боль уже разъедала череп. Он спал.       Единственный вопрос, который стал всё скорее и скорее вертеться в голове волчком, был „что вчера произошло?“. Мирон принялся судорожно перебирать чётки воспоминаний прошлого вечера, стараясь понять, в какой момент всё отключилось, и память дала сбой. Глаза бегали по комнате, стараясь убедиться в реальности происходящего. Он глянул на часы на своей руке, медленно поднеся их к лицу. Одиннадцать утра. Неплохо проспали. Учитывая то, что домой они заявились в районе трёх (если не четырёх) часов ночи.       В голове ничего не соображалось, ни к чёрту было и само похмельное состояние, которое усугубляла тяжёлая и тянущаяся резиной сонливость. Не теряя ни минуты, Мирон принял решение, что будет лучше уйти. Уйти недалеко, лишь на кухню.       Терпя неприятное жжение в суставах и во всём уставшем теле, Мирон осторожно сполз к краю кровати, опустил босые ноги на холодный пол, прочувствовав, как же неприятно онемела левая, и, легко постучав пяткой по полу, чтобы разогнать кровь, встал. Его, право, поразило, с какой лёгкостью он сумел это сделать, ведь раньше не с первого раза доводилось даже поднять себя в сидячее положение. В любом случае, удивившись самому себе, Мирон решил продолжить свою перебежку на кухню в том же ключе. Прихватив с собой свою подушку, он принялся стягивать одеяло. Осторожно взяв его за кончик, он плавно принялся тянуть его на себя. Шорох простыней мог разбудить Диму, по крайней мере так казалось. Медленно, медленно…       Ступор. Одеяло где-то застряло.       Кружилась голова, видимо, Мирон совсем мало проспал. Но это уже не радовало. Обычно, когда он спал меньше двенадцати часов, то мог просто отключиться в любом месте и в любой момент, и тогда разбудить его было невозможно. Но теперь предстояло вытащить одеяло из невидимой ловушки, которая располагалась, видимо, под одеялом Димы. Возможно, он во сне случайно зажал его коленями, или скрутил в кулаках. Мирон отпустил одеяло и бесшумно наклонился к непроницаемому лицу Димы. Он больше не хмурился. Ох, что же будет, если он проснётся и поймёт, что всё это время они спали в одной кровати! А о чём начнёт говорить! Не приведи, Господь. Бог, Дима в тебя верит, ради него, не надо. Ещё немного подёргав одеяло, Мирон решил, что всё бесполезно. Не хотелось разбирательств. Главное, что проснулся он не нагим, а хоть в майке и в белье, так что пока бояться нечего. С чего-то вдруг стало даже смешно. Больше пить нельзя. Мало того, что плохо, так ещё и какой-то цирк происходит. На глаза попалась пепельница, полная окурков и ошмётков самокрутки, старый знакомый пакетик с цветными веществами, начатая бутылка водки, стоящая на прикроватной табуретке, грязные кружки…       — Хули ты тут делаешь? — прохрипел Дима из-под одеяла. Мирон непроизвольно издал смешок, и с трудом удержал следующий.       — Будить пришёл, — ответил он. — Уже одиннадцать.       Отвернувшись от полос лучей, Дима лёг на спину и протёр глаза. Затем, не отнимая руку от лица, глянул на Мирона чуть прищурено.       — С подушкой?       — Мне холодно, — тут же ответил Мирон.       — С одеялом?       В этот раз нечего было отвечать. Понадеявшись, что сонный с похмелья Дима всё равно ничего не скажет и не сделает, Мирон схватил своё одеяло и вернул его к себе. Он только было собрался уходить, как вдруг Дима снова захрипел:       — Принеси воды.       Пока было мгновение, Мирон подобрал с пола свою одежду и быстро пробрался на кухню. Так и быть, старику стоит отнести воды. С трудом пересиливая тошноту, Мирон отбросил ворох своих вещей и постельного, выпил пару больших глотков воды, пока не ощутил, что достаточно. Он прислушался к тишине и остановился, задумавшись. Затем налил полную кружку воды Диме и вернулся в его комнату. Тот лежал всё в том же перекошенном положении, когда закрывают предплечьем глаза.       — А теперь закрой шторы ебучие, раз колобродишь, — произнёс Дима. Мирон лишь поставил чашку с водой на табуретку у кровати, раздвинув ком проводов от компьютера, ключи, потеснив бутылку водки и чашки с засохшим липким кофе.       — У тебя их нет.       В ответ Дима лишь долго простонал и закатил глаза:       — Какое упущение…       Из головы вылетел момент, как Мирон без слов вышел на кухню и, быстро надев свои собранные по полу вещи, отправился в ванную. Он помнил себя, намыливая руки под струёй холодной воды из крана. Уж неприятно пахли пальцы после сигарет, видимо, по пьяни они что-то курили и… Даже думать не хотелось. Тошнило об одном воспоминании об алкоголе, не говоря уже и о сигаретах. Да и сигареты ли это были?       Мирон плеснул холодной водой в лицо.       Сложно заново привыкнуть снова к запаху сигарет, и даже хотелось переодеться, чтобы он не преследовал, раздражая по какой-то неизвестной причине. За то время, пока он вёл здоровый образ жизни, перебиваясь лишь квасом и кефиром, которые в то время имели максимальную крепость и долю алкоголя, Мирон совсем отвык от всего того, что раньше было с ним каждый день. Море алкоголя, где Мирон нередко чувствовал себя Нептуном, разные дикие и не очень наркотики, которые позволяли испытать мутный дурман с яркими вспышками одновременно, крепкие сигареты, крепкие, как и характер, и толпы непривередливых шлюх, которые только зальются чистым и невесомым сладким хихиканьем, коль в лицо грубо назовёшь их шалавами и заставишь выгнуться под собой, жестоко сжимая в кулаке их длинные волосы. Но это лишь последствия популярности, как и преломление разума от розни образа и души, как и попытки сбежать от полиции, постоянно скрытная личная жизнь — только бы никому не было дела до родителей — и слишком острое понимание того, что происходит вокруг что-то хуёвое, когда всем кажется, что всё в порядке. Это была не жизнь, а ворох исполненных второпях желаний, но за них жизнь дорого берёт. Берёт кровью, как в сказках Дьявол, берёт свободой, как закон. Это хотелось скрыть, но думалось, что скрывать это бесполезно, ведь, раз это и есть существование всего живого, то и прятать его не от кого.       Мирон снова плеснул холодной водой себе в лицо и взглянул на себя в зеркало. Бледная кожа, в целом чуть припухшие черты лица, на фоне которых красные круглые глаза выглядят отвратительно. Под носом что-то. Кровь. Снова нюхали. Пока лёгкое удивление немного подтормозило выстрел заряженного ружья-ненависти, Мирон быстро стёр кровь, а после тихо выругался. Он вдоволь насмотрелся на ужасную версию себя, или на самого себя, или на осколки образа, и хотел было отвернуться от зеркала, но вдруг заметил кое-что. Нет, а вот это не кровь. А чёткий отпечаток розовой помады. Прямо на зеркале.       Ещё и шлюх вызывали? Мирон заглянул в душевую кабину — никто там не спал в обнимку с презервативами и пустой бутылкой водки. Но на полках в душевой доминировали над мужскими женские шампуни и какие-то донельзя неразборчивые баночки с яркими жидкостями внутри, соли в стеклянных формочках. Мирон огляделся, и тут взгляд зацепился снова за что-то розовое: на полке у зеркала совершенно перед носом стояли наверняка до гадости сладкие духи в широком стеклянном флаконе. Рядом три помады с блестящими колпачками, лаки для волос, тушь, ещё духи, в аккуратной стопочке различные тени, блески, крема. На вешалке на двери два халата: один побольше, другой поменьше. Велика сила внимания, которое Мирон не обращал ни на что кроме себя. Всё это время — ах, а подходит к концу первая неделя! — он не замечал всего этого. В одно мгновение вспомнились слова Димы, которые он с насмешкой взболтнул в парке прошлым вечером. Настолько ясными они ещё никогда не становились.       Мирон вытерся насухо полотенцем у двери и неслышно вышел. Дима всё ещё валялся в постели, обернутый мятым одеялом. Кружка с водой оставалась нетронута. Сначала Мирон прошёл мимо его комнаты, прямиком на кухню, но, чуть постояв в молчании, решил, что лучше будет вернутся. Собрался. Четыре шага. Он стал у кровати Димы и турнул того в плечо, чтобы привести в чувства. Тот вопросительно промычал.       — Дим, дай руку, — произнёс Мирон, и, не успел и получить ответа, как тут же схватил его за правое запястье и глянул на золотое кольцо на безымянном пальце.       Показалось всё бредом. Тогда Мирон провёл пальцем по кольцу, ощутив его тепло, и что-то омертвело в груди. Он хотел было отбросить руку от себя, превратить всё в какую-нибудь несуразную шутку и в конце концов так же, шутя, во всём сознаться, но хриплый голос Димы тут же выветрил эту мысль из головы.       — Что с тобой? — прочистив горло, произнёс он, а потом, будто поняв ситуацию, быстро сообразил и добавил: — Ах, ты про это. Видимо, да, тебя не предупредили твои верные псы.       Мирон отпустил его руку, ощущая, как отпускает что-то невероятно важное для себя.       — Чего ты замер-то? — спросил Дима, прокручивая светящееся в золотых лучах кольцо на пальце. Оно сияло необычайно прекрасно, но таким холодным резким блеском, от которого будто колит в глазах.       — Когда ты успел? — непонимание ломало с треском похмелье Мирона, уже не тошнило, но катастрофически разболелась голова. Но не успел Дима и ответить на вопрос, как Мирон тут же заставил его замолчать. — Нет, погоди, ты в самом деле? Нет, нет, молчи, я рад за тебя, конечно. Но, — он оглянулся на пакетик с белым порошком и окурки в пепельнице. — Почему ты ничего не сказал?       — Я сказал, — отрезал Дима, — до тебя это не дошло, видимо. Марину помнишь?       — Кацуба? Что за… Хотя…       — Ты не помнишь, как названивал ей, бросал трубку, как киска, и рекомендовал со мной вообще дел не иметь? — Дима внимательно посмотрел на Мирона, и он сдох внутри. — Ты прикидываешься или в самом деле забыл, что было?       В последний день разразились небеса громом, и Мирон под холодным ливнем промок до нитки. Он вспомнил, как с разбитым лицом летел в Лондон к Дарио, чтобы напиться и отложить идеи с возрождением Оксимирона, на какое-то время погрязнув в слабеньком Мифе или простом неизвестном Яновиче с окраины. Скудное питание и ужасная рвота после каждого приёма пищи были его каждодневным развлечением. Нескончаемое пьянство и тяжёлые сны под амфетамином, поиски новой дозы для заправки и случайно разбитая во тьме „приходов“ посуда. Целый месяц из жизни пропал. А „ненавижу“, вернувшееся Диме бумерангом совсем недавно, тогда было хуже всяких мучений.       Мирон будто выцветшим взглядом смотрел то на кольцо, то на Диму.       — И где она теперь? — сглотнув, спросил он.       Дима не сводил с кольца на пальце глаз, и грустный взгляд его разился с тем притворным мерцанием, которым он пытался наполнить свои слова. Или это просто настолько дурацкое похмелье? Нет, это чёртов сон. Дима сначала глубоко вздохнул, чуть не закашлявшись, а потом растёр лицо ладонями.       — В хосписе она. Не спрашивай, как долго. И не рекомендую воспринимать это близко к сердцу.       Золотые солнечные лучи были худшей декорацией. Но нагнетать было бы по-детски. Поэтому Мирон ещё раз взглянул на сияющее в солнце кольцо и, ни жив ни мёртв бесшумно уходя, спросил совершенно другим голосом:       — Тебе чай или кофе заварить?»       Он проснулся рывком, но не от кошмара с кольцом, а от собственного томного стона, пробившего пелену сна. В смятении он не сразу понял, от чего так жарко, и зачем раздвинуты его ноги. Но, едва только всё стало понятно, от сна и смущения не осталось ни следа. Какая к чёрту стеснительность, когда стоящий член вновь попадает в эти дьявольски умелые руки Димы, от чего непроизвольно вжимаешься в матрац. Одеяло валялось на другом конце кровати, местоположение своего белья Мирон не мог высмотреть, да и было похуй. В смешении ранних золотистых лучей и теней цвета корицы все образы казались неразборчивыми, а любые греховные прикосновения сводили с ума похлеще других любых, и всё, что он мог, это сбивчиво хватать ртом воздух, даже не задумываясь о громкости порой издаваемых стонов. И единственным членораздельным словом, что удалось произнести, было «Schei… Sche-eisse!».       Подонок! Так будить! Сердце ведь остановиться от таких пробуждений!       Не думалось, и думать не хотелось. Далёкие отголоски здравого смысла лишь изредка казались ему среди невероятно опаляющих прикосновений Димы на бёдрах, его прерывистом дыхании в пах, неторопливых и основательных движений его губ вверх и вниз по напряжённому члену. Непроизвольно проскальзывала улыбка от одной только мысли, что, кажется, на этой кровати никто нихуя не протрезвел. На всякий случай Мирон коснулся носа — белый порошок остался на пальцах. Нюхали. Тогда ничего не удивительно. Разве что до нездоровой радости пёрло от того, какие же яркие ощущения терзают тело от одного лишь минета.       Дышать было тяжело, всё рушилось вокруг, Мирон поверить не мог, что способен на такие чувства. Мощнее героина, в сотню раз крепче водки. В какой-то миг всё полетело по отвесной стене вверх. Критически сильно сносило крышу, критически сильно хотелось раствориться в этом коварном возбуждении, позабыв все хосписы, лечения и нравоучения.       Мышцы живота сокращались всё быстрее. Он не мог лежать на месте, старался изо всех сил не метаться по кровати, но руки сами собой хватали в кулак одеяло, ногти сами по себе царапали шею, а от каждого пускай и незначительного движения или прикосновения Димы всё тело вздрагивало. Что-то проскользнуло между ягодиц. Перехватывало дыхание и всё на миг померкло. Он вошёл в него пальцами. Мирон не мог сделать вдох. Он хотел было вытереть со лба испарину, но вместо этого едва не выколол себе глаз. Хотелось большего, чтобы наконец это сладкая мука прекратила терзать тело и сделала то, что хочет.       — Bitte!       Дима услышал его просьбу. В следующий же момент Мирон не мог узнать своё тело, изнывающее по прикосновениям, ласкам и прочим плотским утехам, теперь оно начало содрогаться. По венам побежал кипяток, а цепкие руки непроизвольно сжали в кулаках простынь. Всё помутнело, уши перестали слышать. Кажется, этот момент забудется. Забываясь, на вершине огромной петли американских горок, Мирон сдавленно застонал лишь одно имя, значащее для него так много, что мир бы охуел.       Уже через несколько вечных секунд нежные руки ласкали вдоволь живот, ноги, выступающие кости таза чувственно коснулись тёплые влажные губы. Бухало сердце в ушах, сушило горло, и только тогда стало слышно, что соседи без остановки барабанят по батарее. Дима целовал его вздрагивающий живот, бёдра, то медленно, то будто второпях, то будто в забытье чувств, от которых и Мирону соображалось сложно, а от этого худо становилось с каждым разом всё больше. Он поднял на него глаза, и увидел в Диме самого послушного в мире домашнего кота, но не в его гипнотически-томном и бесстыжем взгляде, который прожёг сердце и вновь заставил ощутить себя влюблённым придурком. Без слов, будто всё осознав, Мирон поднялся к Диме, дожидаясь, пока он завершит цепочку поцелуев на коленке. Стук по батареям вдруг прекратился. В такой тишине Мирон как никогда в жизни отчётливо слышал биение сердца Димы, и это, наверно, можно бы было назвать счастьем. Глаза его были как никогда черны от возбуждения, а он слишком красив, чтобы так смотреть, но насмотреться было невозможно. Его руки коснулись голых плеч, губы подались навстречу друг другу и все снова спуталось. Чувства боли расставания и жажда большего привели к опьяняюще упоительному поцелую. Мирон забывался. Но вдруг нестабильная и расшатанная психика от чёртового алкоголя и кокаина наконец дала окончательный сбой и свела его к линии финиша; горячие слёзы покатились по щекам, едва только стоило подумать о том, как же тяжело далось кажущееся правильным расставание. Время нихуя не лечит.       Его голод утолён. Непокорный лёд наконец растопился. И вот он — куш. Мысли путались, и Мирон не мог собрать воедино те, которые, казалось, сами по себе складываются. Это была не ненависть и не злость. Оно раньше вскипало внутри, да, безусловно, ковыряло рану и желчь сама по себе материализовывалась рядом с пеной у рта. Это не то. С трудом восстанавливая дыхание, он что-то решил для себя. Важное. Конец ненависти и обидам; это не гнев испытывал Мирон, махая воображаемым платком Вани вслед уходящему Диме. Он заставил себя обнять вздыбившего колючки ежа, кажущегося агрессивным, шипящим, диким. И поэтому ёж сложил свои колючки и высунул мокрый нос. Это была боль, и именно она заставляла видеть всё в тех серых красках. Дождь в Петербурге, отменённые рейсы в Москве. Но появились фиолетовые мазки на майке и солнечные утра в Берлине. Оно умирало.       Ебаный придурок. Фантазёр. Так и звучал его голос в сознании «теперь не страшно умирать, правда?».       — Тебе… не было больно? –с лёгким смешком прошептал Мирон в шею Димы.       — Заткнись, — так же ответил он.       Ни черта не понятно, который час. По ощущениям не позже семи утра. Всё ещё кружилась голова. Тело стало остывать. Они лежали в полной тишине, ничего не говоря, или, скорее, боясь что-то сказать. Слова были излишни. Это точно была ошибка.       Солнце разлилось киселём по улицам Берлина и по каждой комнатке с открытым окном. Было предельно тепло смотреть на одно из лучших времён года через такую летнюю призму. Но ещё приятнее было ощущать начинающий холодать воздух, благодаря которому только и приходилось надевать что-то поверх майки. Свежесть ныряла в парное молоко нагретой лучами комнаты, а те отражались о белоснежные стены, увешанные картинами. Мирон давно посматривал на открытое окно, волнуясь, чтобы не дуло слишком сильно с улицы, и как бы наброски с небрежно нарисованными углём мухами не разлетелись по полу, соскочив с подоконника. Сонливость и какая-то особенно новая и незнакомая усталость разморили Мирона в тепле крепких объятий Димы. Без сил сопротивляться тяжести в теле, он погрузился в невесомый сон.       Новое сообщение:       «Срочно ответь на голосовое сообщение! Если не ответишь, я найду способ дозвониться»       Когда он проснулся, Димы рядом не было. За окном испортилась погода и теперь небо было занавешено плотными свинцовыми шторами туч. Мирон ощупал подушку — холодная. Сильно хотелось пить. Сухие губы слиплись. На часах уже шесть. Неужели всё приснилось? Если это так, то тогда нечего стыдиться и нечего бояться. Он огляделся и оценил обстановку; нет, это был не сон. Его трусы валялись на краю кровати.       В квартире пахло сигаретным дымом, а с кухни то и дело слышались какие-то звуки, шаги. Мирон проанализировал своё состояние, сможет ли он с первого раза встать на ноги. Да, смог, но только тогда, когда злобно хрустнуло правое колено и начало сильно болеть, как после падения с велосипеда. Внизу живота что-то немного пощипывало. Два неровных красных пятна светили Мирону своей никчёмной доброжелательностью. Умудрился же Дима извернуться и поставить засосы даже там. На всякий случай Мирон хотел было проверить шею на наличие таких же засосов, но вокруг не было ни одного зеркала. Пришлось поверить ощущениям, что нигде на теле подобного больше нет. Мирон оделся в свои разбросанные на полу вещи, и, подобрав свою подушку с одеялом, побрёл на кухню.       С открытого окна тянуло теплом, ох уж эта странная осень. А Дима, стоя у стола, что-то печатал на ноутбуке. В тех же очках, как тогда в салоне, зажав зубами сигарету, молча, сосредоточенно. Шкаф с алкоголем был приоткрыт и в пурпурном свечении заката из окна светились цветные высокие бутылки с отменным немецким пойлом.       Даже не глянув на Мирона, Дима произнёс:       — Проснулся?       Мирон прошёл за его спиной и, сложив подушку с одеялом на край тахты, проверил карманы в поисках телефона. В карманах джинс нет, на столе тоже. Он огляделся и вдруг встретился взглядом с Димой. В глаза бросился заметное багровое пятно на его шее.       — Что опять вылупился? — небрежно бросил Дима, а Мирон в ответ указал на его шею. — А… Это… В зеркало глянь, у тебя тоже самое.       Мирон неловко прикоснулся к шее. В самом деле, в паре мест что-то едва заметно побаливало. Умудрились же по пьяни поставить себе засосы…       — Пойду телефон поищу, — произнёс он, торопливо юркнул обратно из кухни в комнату и принялся искать свой телефон там.       А голос Димы из кухни спросил:       — Что пить будешь?       Мирон быстро проверил брошенную на полу куртку, затем пробежался руками по складкам простыней на кровати. Дима вёл себя почти как ни в чём не бывало. Одновременно перерывая вещи в поисках телефона Мирон пытался разобраться, что ему делать дальше. Но всё же запоздало крикнул в ответ:       — Зачем? Я не хочу.       Чуть погодя, Дима вновь повторил вопрос:       — Так что пить будешь?       Когда казалось, что всё потеряно, он бросил взгляд на прикроватный табурет. Телефон лежал на нём экраном вниз. Нашёлся.       — Ладно, — совершенно позабыв о своём отказе, бросил Мирон в сторону кухни и, уже возвращаясь, произнёс: — Пиво, а что же ещё.       Пить в самом деле не хотелось. Но, а что ещё делать после произошедшего? В любом случае Дима предлагал не снова долбить какую-нибудь дрянь, а культурно выпить. Или нет?       Он закрыл шкаф с бутылками алкоголя и взял из холодильника три бутылки пива.       — Какие они тупые, — вдруг усмехнулся Дима ни с того ни с сего, поставив бутылки на стол.       — Кто? — спросил Мирон, и Дима поторопился пояснить.       — Стим и Жиган. Они били тебя, чтобы уговорить на свои ебучие авантюры, а достаточно было повторить вопрос дважды.       Самое время вспоминать такое неприятное прошлое, а Дима делать это не любил, да и не слишком на него это было похоже. Мирон уселся на тахту и недовольно поднял глаза в потолок.       — Они же не такие сообразительные.       — Звонил кто? — Дима указал пальцем на телефон в руках Мирона.       Он отложил телефон на стол и взял одну сигарету из пачки, лежавшую на подоконнике, и закурил.       — Нет, он же выключен.       — Тогда зачем ты его носишь постоянно с собой?       — Привычка.       Пили без закуски. Мирон знал, что Дима будет настаивать на том, что пиво само по себе самостоятельный напиток, да ещё и что пивом чаще всего запивают водку. В любом случае холодильник был пуст, разве что в ящиках его лежали одни яблоки да гранат. Дима сказал, что, когда один его кавказский друг узнал о его состоянии здоровья, то прислал несколько ящиков граната, которые пришлось сначала пробовать умять в одиночку, а потом отчаяться и раздать друзьям.       Мирон уже и не помнил, откуда у него сформулирована такая грубая мысль: чтобы что-то хорошее не причиняло боли, нужно это хорошее возненавидеть. Когда, чтобы не переживать о брошенной семье, мужья находят утешение в борделях, считая, что там лучше. Когда они, проезжая мимо когда-то родного дома, недовольно фыркают под нос что-то вроде «похуй». Люди теряют любовь к чудным денькам детства, найдя в них проталины обид и страха. А чтобы бросить пить, достаточно лишь напиться до комы, оказавшись на грани жизни и смерти. Он понятия не имел, сказал ли он это когда-то сам, познав истинные мотивы какого-то своего спонтанного поступка, или сказал это кто-то другой как бы вскользь или намеренно, но эта фраза мельком пробегала у него в голове, далеко и незаметно, и казалась новой истиной, не понятной остальным. Знакомое голубое небо над Берлином потухало, расцветал дикими розами пышный закат. Как шесть лет назад. Так не должно было быть всегда и никогда не будет, подумал Мирон, это утопия.       Говорили о всякой чуши. Лезть в душу не хотелось, поэтому лёгкий невесомый диалог плёлся сам собой, как сигаретный дым. Незаметно летело время, казалось, сломались часы и один час считают за пять минут. А с окна веяло всё тем же вечерним холодком осени, остывающей и тлеющей. Когда в комнате совсем стемнело и единственным источником света стал едва освещённый двор за окном и изредка вспыхивающая зажигалка Димы у кончика очередной сигареты, Мирон понял, что немного пьян. С чего-то вдруг зашла речь о том, что пиво в холодильнике закончилось, хоть и выпили по две бутылки.       — Тут недалеко есть магазин.       Намёк Димы был понят сиюминутно. Даже не взяв куртку, Мирон был готов идти. Уже ожидая собирающего деньги и ключи Диму, он тоже проверил свои карманы на наличие лишних купюр. Ничего, лишь пустая русская карточка и две копейки.       — Замёрзнешь, — заметил Дима, уже закрывая окно на кухне, от чего Мирон встрепенулся и сунул обратно в карман мелочь.       — Не замёрзну.       На улице и вправду было не уютно, а очень даже промозгло. К тому времени, как они вышли из дома, уже совсем потемнело, а ночное небо облокотилось на чёрные плотные тучи, когда на своих наручных часах Мирон увидел половину десятого. Казалось, вот-вот начнётся дождь, а он всё не начинался, будто ожидая удобного момента, как охотящаяся за птицей проворная кошка. Не хотелось дождя, тогда машина времени вернёт Мирона в октябрь Берлина две тысячи одиннадцатого года, когда под ливнем и громом навсегда разорвалась связь с чем-то важным. Как раз ночью, как раз в такой же прохладный и тёмный поздний вечер. Мирон как мог гнал от себя эти мысли. Двор закончился внезапно. Дима свернул через небольшой сквер. Под ногами материализовался подлый бордюр. Чтобы не упасть, споткнувшись, Мирон налету схватился за плечо Димы, а тот от неожиданности лишь что-то крякнул на немецком.       Дешёвая вывеска круглосуточного магазинчика на углу едва светилась. Казалось, её кто-то приволок с небогатого района, раздолбанную, на манер забытых нищих городов России, а она так и осталась висеть, запыленная, мутная. Казалось, в магазине с такой вывеской и продавать нечего.       — Ты иди, я покурю, — сказал Мирон Диме, а тот, пожав плечами, поднялся по небольшой лестнице ко входу в магазин.       — Всё равно не рекомендую торчать тут одному, — добавил Дима запоздало, но Мирон лишь махнул на него рукой и достал из кармана мятую пачку.       Скрипнула дверь, на пару секунд был слышен гул холодильников, пока она не захлопнулась. Только когда тёплое и едва ли ощутимое тепло пламени зажигалки почувствовалось кончиком замёрзшего носа, Мирон пожалел, что не взял куртку. Показалось, или начало моросить? Он взглянул на небо и вдруг в полной мере ощутил, что он наконец-то стоит один. Один на этой кажущейся приветливой, но грубой и когда-то неприятной улице Берлина. Пускай и район новый, он пропахнет дешёвым пивом, мочой, обезболивающими, безнадёжными попытками научится воровать и не отсиживаться за это в местах принудительного содержания. Новый район… Он не похож на те затхлые каменные памятники на другом конце города. Наверно, именно поэтому Дима здесь иногда живёт, если не в Москве, и не засоряет белые стены своей пустой квартиры цветными обоями.       В одиночку стоять на тёмной улице без машин и прохожих Мирону немного нравилось. Впервые за такое долгое время он стоял наедине с собой.       — А если она хряпнет, как в тот раз? — неуверенно спросил Дима, глядя, как Мирон старательно пытается открыть бутылку зажигалкой. — Или опять хочешь захреначить fireball себе в…       Пшик! Пробка легко поддалась только с третьего раза, когда замёрзшие пальцы не чувствовали боли, сжимая ребристую поверхность крышечки. Та слетела куда-то в сторону и с металлическим звоном прокатилась по асфальту. Мирон тут же отхлебнул горькую пенку, пока та не вылилась следом.       — Соришь, — снова заметил Дима, но здесь, вдруг не выдержав, Мирон с наигранным недовольством оборвал его на полуслове.       — Ты распизделся, святоша.       В ответ Дима лишь громко засмеялся, видимо, удовлетворённый такой реакцией:       — Боюсь, тебе уже дало по шарам, приятель.       — Я и по твоим шарам сейчас дам.       Бутылки в пакете Димы звонко бряцнули так, что Мирон поневоле заволновался, что там могло хоть что-то треснуть. Вскоре смех поутих, превращаясь в быстро потухающую улыбку. Квадратные окошки домов вокруг светились жёлтым, как в детских советских мультиках, а Мирон напивался совсем не детским пивом.       — Эх, — с улыбкой облегчения выдохнул Мирон, — как в старые добрые времена…       Дима тут же отозвался:       — Не, приятель, не напоминай, — он опустил глаза вниз, глупо улыбаясь. Заметив немного странную реакцию, тут же захотелось подколоть Диму первой же всплывшей в голове шуткой:       — С чего бы это? — спросил Мирон. — Страдаешь здесь, как сучка? То-то же все шутят про Арнольда и Хельгу.       Дима невесело хохотнул:       — Не льсти себе.       — А ну-ка, дай сюда руку, — Мирон схватил холодную руку Димы и проверил безымянный палец на наличие золотого кольца. От него не было и следа. Ни тени, ни полосы загара. Тогда он, усмехнувшись, отпустил руку и выпил ещё немного из бутылки. — А мне показалось, что ты женат.       — Лучше бы ты в паспорт посмотрел, а то я кольца всё равно не люблю.       — Мне будто делать нехуй, — Мирон бросил хитрый косой взгляд на Диму, но тот не обратил на это внимания.       Какое-то лёгкое и одновременно тянущееся резиной молчание шло по пятам. Пусто вокруг, холодно, сыро. Показалось, или на лоб попала капелька откуда-то сверху. Потом на руку. Наверно, дождь будет.       — Забудем то, что было утром, ладно? — вдруг тихо прозвучало со стороны Димы. Мирон поперхнулся пивом и едва смог удержаться, чтобы не закашляться. Было бы слишком странно, если бы для Димы это осталось незамеченным, и он тут же взволнованно посмотрел на Мирона:       — Чего это ты?       — Не так уж всё и плохо было, — с трудом выговорил он, пытаясь замять попавшее не в то горло пиво, от чего слов совсем было не разобрать.       — Что?       — А что-то было? Я ничего не помню… Спал, наверное, — тут он закашлялся, как бы не специально и отмахнулся.       Дима поднял голову к небу, где заметная морось уже стала чуть более походить на лёгкий дождь.       — Так что было? — осторожно спросил Мирон, надеясь, что, если ответ окажется исчерпывающим, можно будет согласиться и всё как бы «забыть». Но Дима молчал, а потом вдруг встрепенулся от резкого звонка на телефон. Он торопливо передал пакет с пивом в руки Мирона и быстро достал телефон из кармана. Судя по его лицу после того, как он взглянул на высветившееся имя на экране, звонил кто-то не особенно приятный. Он сначала удивлённо вскинул брови, а потом нахмурился так, что лоб покрылся складками. Чуть подождав, в надежде, что некто перестанет звонить, он всё же нажал на «ответ» и приложил телефон к уху.       — Алло, — настороженно произнёс он и исподлобья с вопросом взглянул на Мирона, — да, он здесь, — снова тяжёлое молчание и его тёмные глаза. Мирон поспешно хлебнул пива. — Ладно, хорошо… — он отнял телефон от уха и протянул его Мирону, не сводя с него глаз. — Понятия не имею, как он дозвонился, но это твой Евстигнеев.       Волнение нагнетало, но Мирон понимал, что в звонке Вани нет ничего страшного. Если бы что-то случилось, он бы дозвонился… Ах, да, он дозвонился. Взгляд Димы успокаивал, он больше не смотрел с вопросом, а его до дури тёмные глаза казались ещё глубже, чем прежде. Мирон смелым жестом взял телефон и приложил к уху.       — Привет, Вань. Ты в порядке?       Он ожидал услышать более дружелюбный тон, но впервые за последнее время его голос был неузнаваем. Мирон растерялся сперва, услышав медленный и чёткий голос Вани, который порой у него бывал по утрам в турах, когда вся команда спала и с трудом разлепляла глаза, а он, как чёртов колдун, легко переживал недосып и являлся для всех строгим будильником. Он уже был на ногах даже тогда, когда нужно было вставать так рано, что ещё, казалось, весь мир спал. С синими мешками под глазами он казался мертвецом в такие дни, но бодрости было ему не занимать. Но Мирон знал, что это лишь кажущаяся бодрость.       На том конце провода Ваня протянул как бы устало, но Мирон чувствовал знакомый командирский с туров тон:       — Доброй ночи. Ты, я полагаю, не слышал ни единого моего сообщения на твой автоответчик?       Мирона будто стегнуло что-то холодное. Он сунул руку в карман и достал выключенный телефон.       — Видимо, ты прав, — растерянно ответил он.       — У тебя есть минута свободная?       — Конечно, Вань, что за…       — А теперь слушай. Я не знаю, с чего начать и совсем не хочу говорить с тобой в таком тоне, но, — голос его предательски надломился. Ваня глубоко и быстро вздохнул, а потом продолжил тем же строгим тоном: — У меня две плохие новости и одна из них касательно тебя. Наверно, ты понимаешь, о чём я.       — О чём?       — Я собирал вещи и…       — Куда ты их собирал? — не дав ему договорить, оборвал Мирон.       — Слушай меня. Я собирал вещи и в одном ящике под кучей твоих маек нашёлся один пакет.       На редкость стойко Мирон выдержал ту мысль о том, что забыл результаты тех самых страшных обследований в своих вещах. Выругавшись, он был готов слушать дальше.       — И что?       — Я думал, это наркотики, но, — шум пакета заглушил его голос на какое-то время, а посему следующая фраза была настолько неразборчивой, что выпала из общих слов Вани: — в стационар. Мне жаль, что ты не сказал хоть кому-то из нас, что тебе хреново и… — Я всё понимаю, понимаю, что тебе неприятно, но, нет, Вань, послушай теперь ты меня. Я не хотел, чтобы вы лишний раз за меня волновались. Опять поднимать тревогу я не хочу.       Он не мог больше продолжать, потому что Ваня повысил голос, а это было редким запрещённым приёмом:       — Когда ты замёрз на балконе, я винил в этом себя. И когда тебя рвало в Москве, после чего ты отключился!       — У меня даже нет причин на это.       — А Дима? Даже эта идиотская мысль показалась мне в тот момент вполне реальной, — слова так и сыпались из Вани, будто он очень долго молчал о наболевшем, и, судя по всему, так и было.       — Ты избой поехал? Всё ведь в порядке.       — Нет, Мирон, ничерта не в порядке. От одной только мысли, что ты в самом деле мог сдохнуть, я хочу убить тебя раньше!       — На кой-чёрт мне это? — не выдержав, воскликнул Мирон. — Тебе двенадцать лет? Это моя жизнь, пойми. Вы бы запихнули меня в стационар с этим ебанутым Ильёй! Ты видел, как он глазами сверкает в мою сторону? Ему повод дай, и он сделает так, что мы от разрыва с Димой засохнем. Не специально, а по незнанию. Мне лучше, слышишь? Ваня, я в порядке и я дышу, могу даже на диктофон вам обоим это записать.       — Мирон!       — Мне лучше, я выздоравливаю. Я вернусь в Питер, вернусь и тогда устраивайте разборки, сколько влезет.       — Мирон! — голос Вани надломился вновь. Мирон достал сигарету и закурил.       — Что?!       — Не будет он больше на тебя глазами сверкать.       — Кто? Илья? Твои уговоры на него не действуют, знаешь же как он ловко половину нашей тусовки в чёрный список Booking Мachine заграбастал? Как обиженная девочка…       — У него инфаркт.       Кажется, дождь усилился. Мирон забыл про бутылку пива и сунул её в руку Димы, который, опешив от такого жеста, едва не уронил пакет с остальным пивом. Ощущение нереальности происходящего ударило по сердцу, как по боксёрской груше, и оно не забилось, а заколыхалось из стороны в сторону медленным и тяжелым камнем.       — Как? — ошеломлённо произнёс Мирон.       — Он упал, — продолжал Ваня, видимо, заметив, что Мирону больше нечего сказать. — Просто упал и… Я думал, он сейчас встанет, но он всё лежал. Я не сразу понял, что случилось, подошёл к нему, протянул руку, но он…       — Ваня, успокойся. — Мирон понимал, что сам не может взять себя в руки от волнения. Дима что-то спросил, но это пролетело мимо ушей, да и те бы не расслышали от бухающего в них сердца. — Илья в порядке? Он в медицинском центре, я надеюсь? Выдохни, выпей воды! Сделай хоть что-то, только ответь!       — В центре, но…       Ни слова больше.       — Я еду к вам сегодня же.       Дима тут же оживился:       — Что стряслось?       — У Мамая инфаркт. Алё, Вань, ты же в центре сейчас?       — Нет, в доме Ильи.       — Почему это? — возмутился он. — А как же Илья? Ты по приколу на него сейчас хуй забил или что?       — Нас не пускают. Пустили только Настю на, — он вдруг замолчал, не договорив, но скоро более твёрдым тоном сказал: — Мирон, мне надо кое-что сказать.       — Говори же! — изнывая от волнения и нетерпения выпалил Мирон.       Они уже во всю мчались домой. Он промок от скоро падающего с неба дождя, будто ледяных тихоокеанских волн, пропущенных через гигантский дуршлаг, невозможный окинуть взглядом. Дима направлял Мирона за руку то в одну сторону, то в другую, как слепого, а для того существовал только голос Вани и сказанные слова.       — Чего молчишь?! — не вытерпел Мирон. — Ваня, что-то со связью?       Поворот за поворотом. И вдруг из трубки зазвучали те слова, которых стоило опасаться:       — Они пустили её на опознание.       Мирону и самому показалось, что и его сердце стало барахлить. Что-то пронзило его от груди до макушки горячей иглой, от чего непроизвольно выпорхнул болезненный вздох.       — Как на опознание? — тихо спросил он.       Мирон не заметил, как Дима рядом выразительно округлил глаза.       — Мы проебали его уже, — всё тем же тоном продолжал Ваня, но в словах он заметно замедлился, — можешь не торопиться.       — Не говори так, что ты за хуйню несешь? Ваня, я же сказал, выпей воды.       «Охра, Порчи, Илья — больше, чем семья»       На том конце провода послышался резкий вздох, какой бывает, когда человек задерживает дыхание, чтобы не плакать, а потом вдыхает. С холодной отчётливостью Мирон увидел, как по щекам Вани неустанно катятся слёзы, а он, закрыв глаза ладонью, пытается их остановить. Он молчал, что-то скрипело в трубке.       — Я сделаю всё, чтобы прилететь сегодня же, — пообещал Мирон. — Я перезвоню, будь на связи.       — Дорого в Россию звонить, придурок.       — Мне похуй.       Вдруг Дима резко схватил Мирона за плечо и вернул его назад. Он опомнился, заметив, что едва ли не прошёл мимо парадной.