Немецкий Арес

      «- Так говорил Заратустра.       Сладкая дрёма поглощала, тело утопало в липком топлёном меду. Незаметно для себя, Мирон опустил голову на плечо Димы, окончательно съехав с неудобной спинки кресла. Мир угасал, как угасает свеча, догорая. Тихая и размеренная речь в самом деле оказывала сонливый эффект, поражая каждую клетку мозга, каждый узелок вен, снимая с тела оковы здравого смысла и реальности, позволив расплыться по салону автобуса лёгким белым туманом. Чуть качало из стороны в сторону эту консервную банку на колёсах, после дождя аккуратный чёрный асфальт переливался в свете фар. Долгая ночная дорога больше не казалась Мирону такой напряжённой и тяжёлой. Он вновь засыпал на плече Димы, пытающегося с серьёзным лицом читать Ницше»       Он не помнил, как поднялся на этаж, но Дима держал его крепко за плечо, как самого пьяного олуха на всей планете. Мирон чувствовал, что сможет, что сдержится и не заплачет, что сильные эмоции не возьмут ничего под контроль, ни слова, ни чувства, ни ассоциации. Он держал в руках оба телефона так, будто бы они могли спасти ему жизнь, и это, казалось, так и было. Выключенный и включенный. Шум, голоса соседей через картонные двери, шаги, треск дождя, как старой виниловой пластинки — всё снова путалось и варилось в голове. Но едва он оказался в квартире и ощутил звенящую тишину, ему захотелось как никогда прежде попросить весь мир пошуметь.       Они быстро забыли про пиво. Мирон взял с вешалки в ванной какой-то чёрный махровый халат и сел на старый советский стул на балконе, чтобы холод тонизировал и не давал спать. Шум дождя не успокаивал. Он сам не заметил, как сильно дрожал нутром, как начала болеть голова и общее состояние казалось какой-то болезнью, подхваченной в людном метро. По крайней мере в вихре чувств он кое-как открестился от вопроса Димы, всё ли в порядке. Но он не поверил, а когда Мирон попросил уйти, всё же ушёл и оставил его наедине с собой       Кто-то другой будет выбирать фотографию… Ту фотографию, которую обычно клеят на памятник. Эти полные горя, и оттого пошлые и одинаковые речи уже слагались в голове: о том, как жаль, о том, что будущее не представляется, о том, что все будут скучать, скорбеть, тосковать. Это безусловно, но тогда стоит ли об этом говорить? Стоит ли это так впивать себе в голову, стоит ли это так часто писать на памятниках размашистыми шрифтами? Мирон знал, насколько глупы его мысли в переживаниях. Но хладнокровность не желала отступать. Он держался из последних сил, стараясь воспротивится чувствам и стоять скалой в безмолвном оцепенении горя, смотреть перед собой, вдыхать сигаретный дым, ничего не чувствовать, ничего не любить. Самому себе было стыдно признаться в страхе и неумении быть сильным всегда. Похоже, Оксимирон стал слишком чужим и его маской прикрыться не получается перед вечерним дождём и чужим душе Берлином. Ему хотелось искренне выговориться с самим собой, себя пожалеть, прижать душу к телу, как поцарапанный палец, подуть по-отечески на ссадину и вдоволь засидеться в таком состоянии, чтобы ближайшие несколько лет оно не возвращалось. Но, какова бы ни была сильна эта ассоциация, Мирон не чувствовал, плохо ли ему или нет, но понимал, что в какой-то мере пиздец снова берёт брозды правления жизни в свои руки. Кто-то вновь запустил здесь это чёртово колесо.       Суматоха в голове утихла. С трудом нашёлся телефон Вани в телефонном ворохе имён шлюх Димы. Не успел до конца прозвучать первый гудок, как тут же Ваня ответил на звонок.       — Мирон?       — Гондон, — срифмовал он. — Мне не даёт покоя: успела ли скорая?       — Не успели.       Упавшим голосом продолжать было нельзя. Мирон проглотил его и напрягся, чтобы звучание голоса казалось более привычным.       — Но они, если нужно, и вертолёт поднимут. В чём дело?       — Машину не пропустила толпа, — ответ Вани заставил опешить.       — Какая к чёрту толпа?       — Я понятия не имею, кто они, но, подозреваю, твои… тьфу… фанаты, поклонники… Кто-то выдал все адреса, в том числе и мой, твой, твоих известных родственников, номера телефонов. Наверно, поэтому ты его и выключил, иначе других причин я не вижу.       — Кто выдал-то?       — Никто не знает. И так было много сплетен по поводу твоего ухода, но, когда твои данные оказались в сети, все решили, что ты умер, — Ваня грустно усмехнулся, что-то проворчал нечленораздельное и не известное человеческому языку, а потом продолжил. — С каждым часом их было всё больше и больше, я уже не могу слышать твоё имя, они повторяли его тысячи раз! На утро мы немедленно отправили Дарио в Лондон, хотя он отнекивался, и с Ильёй стали собирать вещи, чтобы переехать. Точнее сказать, укрыться в загородном доме его девушки, вечно краснеющей от аллергии Насти, пока не утихнет шум. Не переживай, мы сделали заявления о том, что ты в порядке, и всё с тобой нормально, но тут посыпались ото всех сообщения и… Думаю, ты сам понимаешь, что все подумали. Не суть. Я стал собирать вещи, нашёл твои результаты и очень рассердился, прости меня, Мирон, прости. Это по-идиотски. Но я не мог не показать их Илье. Он ушёл в другую комнату и стал тебе звонить без остановки, полагаю, пропущенных там больше двадцати. Но он не записывал ничего на автоответчик, ничего не писал, я следил… Он жаловался, что болит в груди и что кружится голова, ругался на тебя сильно, но не как обычно. Мне показалось, что он побледнел, я даже ляпнул… Ах, я дурак, я даже ляпнул, что его волнения напрасны. А потом он сказал, что пойдёт и умоется. Он не дошёл и упал… упал в проёме между гостиной и ванной.       Каждое слово отрывало кусок от сердца Мирона, сами собой сдвигались брови и чуть кривился рот от непередаваемых переживаний. Он курил уже пятую сигарету за последний час, ощущая, как скрипят зубы, как болит горло и тошнит от переизбытка никотина, но не мог остановить себя. Слова Вани выбивали пробоину в душе всё больше и больше. Он планировал, как сделать так, чтобы всё вернулось на свои места: и дети от Йети вернулись в свои дома, и Илья вновь начал недовольно на всё бубнеть, и никогда не переворачивалась чёртова игра, а вся знаменитость осталась жить в однокомнатной конуре со своей незнаменитой девочкой-пиздец.       — Когда это произошло? — сдавленно спросил Мирон. — И… знает ли кто-то ещё об этом?       — Утром сегодня это было… Что? Ну, полагаю, всё наслоилось друг на друга: твоя фальшивая смерть, выброшенные в сеть данные… Люди пришли добиться ответов, увидеть тебя, но, когда поползли слухи, что или тебя нет в городе или ты в самом деле откинулся, они совсем потеряли голову.       За балконной дверью показался силуэт Димы. От него становилось худо, и как бы Мирон ни хотел вставить фразу «похуй до пизды», он не мог этого сделать. Шествуя рядом со своим обеспокоенным видом, он начинал раздражать, и Мирон стал даже подозревать его в том, что он не просто ходит рядом с кислой мордой, а тем самым лицемерит, хотя ему может быть глубоко плевать. Какие-то знакомые слова всплыли в голове: «чтобы что-то не причиняло боль, надо найти причины это ненавидеть». В тот момент этот закон казался проще как никогда.       — Чего вылупился? — отняв телефон от уха, рявкнул Мирон, и Дима встрепенулся. — Иди уже, от тебя мельтешит перед глазами! — из трубки тут же послышалось Ванино «ты это мне?», и Мирон поспешил ответить: — Нет, конечно не тебе. А ты в безопасности? Всё хорошо? — звук со стороны привлёк внимание Мирона: Дима несильно стукнул кулаком в стекло балконной двери и поднял средний палец.       — Я… Знаешь, тут, — невесомый безголосый смех Вани согрел Мирона. — В общем, я в порядке, да.       Синяки Вани по всему телу вспомнились необычайно красочно и реально, как если бы он видел перед собой те отбитые синие колени, тяжёлые мешки под его глазами, холодные руки, которые вечно поцарапаны чем-то, кровь на его зубной щётке, вечно валяющийся по полу его комнаты кровавый пластырь и аккуратно сложенные платки в каждом кармане. Порой, когда Ваня переодевался, невольно приходилось замечать его обнажённое бледное тело в неровных ссадинах и кровоподтёках, и видеть, как часто он прикладывает пакет со льдом на очередное ушибленное место, хотя это совсем не помогает. И как он не любит фотографироваться…       Боль ощущалась через мысли и это разрушало его ещё больше. Какие-то девушки пытались согреть его фарфоровые бледные руки своими, перенимали откровенно хреновую привычку курить, чтобы сужались вены, и каждое романтичное утро учились начинать не с кофе, а с измерения чёртового давления, бинтовали незаживающие сложные раны, хлопотали со стиркой окровавленных платков и с отвращением выворачивались наизнанку при виде особенно неприятного ночного кровотечения. Слабохарактерные растворялись в течении месяца, остальные пытались делать вид, что всё в порядке, пока становилось совсем невыносимо, и пока Ване до чёртиков не надоедали эти едва ли не материнские попытки помочь. Все хором говорили одно и то же: «не соулмейт и даже не друг», а Мирон мысленно про себя добавлял их действительно несказанные слова: «я ошиблась, а он отвратительный страдалец с постоянно избитым телом, будто каждый день с разбега спускает себя кубарем вниз по лестнице».       — Теперь я боюсь, что и с тобой что-то случится, — вдруг произнёс Ваня, от чего пальцы непроизвольно сжали телефон крепче.       — Не нагнетай, — спокойный тон начала портить дрожь в голосе. Мирон опомнился: он сидел на холодном балконе. Прошлый раз это закончилось плачевно. — Если ты прислушаешься, то услышишь, как я дышу, — он нарочно шумно втянул воздух носом и выдохнул.       — Можно я кое-что скажу? — осторожно спросил Ваня. Мирон тут же согласился. — Просто, пока никто больше из нас не, — он осёкся и снова заговорил. — Стоило сказать это раньше. В общем я люблю тебя, — Ваня тяжело выдохнул и продолжил, — и Илью, и Порчи. Без гейства, ты же знаешь.       Рука Вани в разноцветных синяках взяла душу и сжала её в кулаке. Мирон засмеялся и вместе с тем в его глазах заблестели тяжёлые мутные слёзы. С тяжестью на сердце и летней лёгкостью в словах он ответил:       — Я тоже вас всех люблю.       Кучу нерешённых вопросов Мирон оставил при себе, дав Ване время отоспаться. Он обещал перезвонить через час, а то и меньше, свалил всё на сильное нервное напряжение и даже ляпнул, что было бы лучше страдать от миоплегии, ведь в любой момент можно отключится, но быстро извинился. Невзирая на желание говорить ещё всю ночь напролёт, пускай это и вызывало тупую боль в груди, Мирон всё равно завершил звонок первым. Всем нужно отдыхать, считал он, Ваня пережил такое, от чего люди лечатся, а он по-прежнему спокоен и держится наплаву. Но не слышать его голоса было сложно. Он будто фонарик, который разгонял тьму вокруг, и поэтому, не выдержав и десяти минут без кажущегося успокаивающим голоса, Мирон принялся включать последние его сообщения на автоответчике.       «Ха! Я в самом деле не мог поверить, что ты это сделал. Придурок… Мы только сейчас узнали, что ты в Берлине. Думали, ты в Москве, но тут Илья написал чуваку тому, что с Димой к бару приехал тогда, а он сказал, вы улетели в Германию. Ну даёшь! В любом случае, я надеюсь, тебе хоспис пока не нужен. Лечись и… и как хочешь. Не пались особо там, всё же везде есть уши. Когда услышишь это сообщение, не выключай больше телефон, и держи нас в курсе, ладно?»       Бабочки в животе умерли, а чьи-то холодные руки прикололи их булавками к самому сердцу. Мирон усмехнулся сквозь горечь утраты. Такой тон он и хотел слышать от лучшего друга. Он, не подумав, нажал на следующее сообщение. От голоса Ильи он начал медленно умирать внутри.       «Ты опять не слышишь звонок? Неужели, господи, Мирон, что ты делал в салоне Шокка? Это не моё дело, и я совершенно не хочу лезть в ваши дела, но, пожалуйста, скрой своё светящееся отовсюду лицо хоть на немного. Мы и так наделали много шума с твоим уходом, следят теперь даже за мной и расспрашивают о тебе… И… Мне сказали, что ты в Москве на один день только будешь, но как-то ты там задержался, тебе не кажется? Надеюсь, ты помнишь, что мы послезавтра идём на… Погоди, сейчас. Ах, да, на афтепати Алмаса. Там будут все наши, не переживай, чужих ты там точно не встретишь. Перезвони и… Мирон, приезжай скорее, надо кое-что сказать. Это не телефонный разговор, тем более на ебаном автоответчике»       Наверно, он хотел рассказать про сердце. Паззл сложился. Мирон опустил голову вниз, пока странное чувство горечи не ушло из его головы. Понимая, что делает всё хуже, он включил новое его сообщение, идущее по списку пропущенных.       «Не знаю, где вы с Ваней, ибо оба не отвечаете. Я просто звоню сказать, что пока ещё меня задерживают в медицинском центре, поэтому в аэропорту я встречать вас не буду, не успеваю. Езжайте к тебе, Мирон, я потом подкачу под полночь»       Далёко в голове проскользнула мысль, что, возможно, это был тот самый день, когда Илье сказали, что у него определённо опасно барахлит сердце. Голос его был немного взволнован и резок, как рябь на спокойной глади чёрного моря.       В следующем же сообщении зазвучал голос Вани, переменившийся до неузнаваемости, будто бы розовую гуашь залили бензином и подожгли, а та вспыхнула и осветила три квартала огненным заревом. Отовсюду будто бы послышались сигнализации машин, напористый жар тирады дал Мирону неплохую оплеуху, но так было нужно.       «Мирон, нужно срочно поговорить! Почему ты всё ещё не включил телефон? У нас проблемы, и всё из-за тебя. Мало того, что за нами теперь все следят и, чёрт, они даже под окнами, поднимаются на этаж, стоят в коридоре и у дверей. Кто-то выложил в сеть все твои адреса и телефоны, а ещё мои, Ильи… Мы чудом отправили Дарио в Лондон, пока эти придурки не стали ночевать под подъездом. Смотри, чтобы в Берлине за вами не было слежки. Сейчас же я просто звоню сказать, что собираю все вещи, в том числе и твои, и переезжаю. Позже скажу адрес, если ты ответишь на это сообщение. Если не ответишь, найду и…»       Найду и… Мирон несколько раз повторил про себя последние слова. Видимо, у него разрядился телефон или что-то вроде того. Вдруг дверь на балкон открылась. Дима молча обошёл Мирона и сел напротив него. В его руках была новая пачка сигарет, которая тут же была отложена на парапет под морось.       — Я не помешаю? — спросил негромко он, когда Мирон нажал кнопку повтора первого голосового сообщения от Вани и отрицательно мотнул головой.       Голос снова с той же необузданной радостью похвалил Мирона за юркость и шустрость, с которой он сбежал. А в конце попросил больше не выключать телефон. — Но ты всё равно его выключил? — спросил с недоумением Дима.       — Как видишь… И не включал с того момента, как сел в такси у бара. Я мог бы его оставить дома, но подумал: «вдруг что-то случится!», — он тяжело вздохнул и продолжил: — Случилось уже…       Мирон кликнул на последнее текстовое сообщение от Вани, сияющее зелёным на стандартной светло-голубой заставке телефона. Удалять обои, чтобы те не отвлекали и ни о чём не напоминали — как помощь сну, стирающему память, качественнее уничтожать воспоминания.       «Срочно ответь на голосовое сообщение! Если не ответишь, я найду способ дозвониться»       Он пролистал ниже, чтобы проверить остальные голосовые сообщения. Дошло до той самой проклятой даты, когда он летел в Москву, чтобы встретится с парнями и побугуртить на тему очередной чрезвычайно важной для всех потери. Сверкнуло непрослушанное голосовое сообщение от Ильи и вдруг что-то похолодело внутри. Пока были силы, Мирон решил прослушать сообщение, какую бы чушь там не нёс Мамай.       «Мирон, пожалуйста, включай телефон хоть раз в день. Последнее сообщение ты тоже не слушал? Как знаешь. Надеюсь, ты не специально это делаешь. В любом случае завтра вас из аэропорта заберёт Денис. Он нас как-то под Новый Год возил по городу, помнишь? У него синяя ауди, не перепутайте, как в тот раз, хорошо? Если что, то… Эх, не бушуй там и сильно не пей. Конечно, я не смогу тебя контролировать, это будет делать Ваня, я надеюсь; да, все в курсе, что тебе ещё тяжело после той чёртовой новости про свадьбу, потом ещё и Саша… Переставай думать об этом, мы переживаем. И, кстати, Эрик передал, что у него для тебя есть хорошие новости. Они с Ромой уже ждут вас»       Всё путём… Эх, Илья, Илья…       Мирон замерзал в халате и попытки укутаться лучше ни к чему путному не приводили. Тучи надели серебристые серьги дождя, мрак плотным чёрным фраком облегал худощавое тело продрогшего от холода Берлина. А он, как шарж на забытого и уродливого персонажа Тима Бёртона, глазел на Мирона искоса. Такой гость… Давно не виделись.       Привычка не слушать голосовые сообщения на автоответчике теперь казалась эгоистичной замашкой, которую бы следовало немедленно выкорчевать с корнем. А ведь Мирон даже не задумывался о том, что это может быть важным. Слышать голос Ильи было сложно. Он звучал, но не существовал, как лицо на фотографии. Момент его давно ушёл… С трудом думалось о чём-то другом.       Не поднимая глаз, Мирон тихо позвал:       — Дим?       Ответ последовал незамедлительно.       — Что?       — Как ты понимаешь, мне нужно лететь в Питер, — едва только сказал Мирон, как Дима, будто понимающе, сразу ответил ему.       — Я всё понимаю.       — Подожди, не перебивай, — Мирон заблокировал телефон и принялся вертеть его в руках. Хотя, можно было ещё бесцельно полистать меню из стороны в сторону, как это делал Ваня. Выдохнув, он сказал то, что сидело глубоко внутри. — Давай полетим вместе. Вернёмся через неделю, или, может, позже… Или раньше.       Дождь уже заглушал биение сердца, холодные руки ощупывали исчезающий в темноте телефон, и тут Дима ответил, кротко кивнув головой:       — Совершим каминг-аут и заявим всем твоим дружкам, что…       — Ты серьёзно? — перебил его Мирон.       Отпив немного из бутылки, Дима с насмешкой добавил:       — Предупреди свою свору, пока мы не взлетели.       Мирон грустно улыбнулся и опустил глаза. Что-то копошилось в душе, с трудом переворачивалось выпитое пиво в желудке. Может, стоило выпить больше, но утром самолёт, перелёт, бессонная ночь, похороны…       Одна мысль была тяжелее другой, но в отличие от остальных, они не трогали Мирона. Будто стояли вокруг, глядели на него своими дырками-глазницами. Они просто были, и одно их присутствие уже не настораживало, а пугало.       — Эй, Мирон, — какой-то ласковый оттенок голоса Димы коснулся уха, нарочно для того, чтобы Мирон опешил и посмотрел в ответ.       «Мирон? Официально-то как»       — Что?       — Ты в порядке?       — Конечно, блять.       Он закрыл глаза рукой. Было стыдно. Он пугал со своими вопросами, с каждодневным этим взглядом, с непривычной или забытой Мироном безропотностью и спокойствием, с недосягаемыми прикосновениями, с грёбаным молчанием и полным игнорированием того, что происходит. Он жил в другом мире, лечился, пил, курил.       — Помочь? — тут же будничным тоном спросил Дима.       — После твоей помощи обычно я чувствую себя больным на голову, — усмехнулся Мирон.       Он ждал ответа и чувствовал на себе долгий взгляд Димы. Но он тоже молчал. Кто-то из глубины двора крикнул что-то на немецком, а бодрый свист вторил всё следом. Дима вдруг встал и, обогнув сидящего Мирона, вышел с балкона. Из пустого чёрного цвета Мирон достал платочек Вани «ну вот опять» и выбросил его под дождь. Телефон молчал. Дима помогал обычно двумя способами: наркотики и жуткий психологический взрыв. Если к первому способу вопросов обычно не возникало, то второй подразумевал накручивание проблемы до того уровня, когда она кажется нерешаемой, а потом исчезает сама собой по непонятным причинам, даже если предпринять действию бездействие и повиновение суицидальным мыслям. В далёком две тысячи одиннадцатом такие разговоры помогали ему разобраться в рукопашную с маниакальной депрессией, но теперь, видимо, должно было быть что-то другое. Уже подкатил ком к горлу и всё в голове перепуталось. Обычно достигался такой эффект с помощью уколов по уязвимым местам, которые Дима совершал едкими вопросами. Вопросами о смысле определённых действий, вопросами о том, что лучше выпить перед дозой следующего самобичевания — водку или пиво. А может, лучше смешать?       Скрипя, дверь балкона приоткрылась. Дима поставил на пол перед Мироном три бутылки пива, а одну, четвертую, взял себе и сел напротив. Алкоголизм? Мирона тошнило от алкоголя. Перебор в прошлый вечер ему пришёлся не по душе, конечно, похмелье прошло, да и прошлое пиво, выпитое перед походом в магазин, всё ещё продолжало бы веселить, если бы не звонок Вани.       Он старался не смотреть на Диму, на его глаза и руки, как никогда знакомые и любимые татуировки, на его колено, коснувшееся как бы невзначай. Во мраке всё кажется сюрреалистичным и переполненным смыслом, и поэтому каждое движение, каждый вздох трактуется иначе. Это кружило голову, а так нельзя.       — Будешь так и пялиться или как? — спросил серьёзно Дима.       Было холодно. Он наверняка мёрз в одной майке да в джинсах. Руки его дрожали не то от наркомании, не то от холода. Сняв с бутылки пробку, Дима сделал пару глотков. Мирону даже показалось это неким неестественным ритуалом. Он выглядел болезненно, и явно не мог так пить и курить, как это делал во времена их общего лейбла. Он бы просто к этому моменту не выжил, у людей не механическое сердце.       — Нет, — неожиданно сам для себя произнёс Мирон мысль, которая сидела внутри, — всё же это пиздец, — заметив, что Дима насторожился, он продолжил. — Пиздец, что с Ильёй так случилось.       — Жаль, но как будто люди умирают иначе. Или ты наивно полагал, что смерть — это то, что происходит с другими?       Мирон устало растёр глаза рукой и взглянул на ситец дождя.       — Просто не хочу, чтобы всё это происходило, — с детской обидой произнёс Мирон. Совершенно не хотелось спать, он не чувствовал болезни и от этого ему казалось, что он полый внутри. Будто только ударь, подаст бас пустота. Он так и знал, что Дима, усмехнувшись, скажет «инфантильный ребёнок», а посему даже не обиделся на его слова. А он тем временем снова выпил немного пива и спросил, сможет ли Мирон сам купить билеты.       — Смогу, смогу, дай только ноутбук, ладно?       — Дам. Эй? — переменился он вдруг в лице и с неким удивлением взглянул на Мирона. — Не хочу лезть тебе в душу, но ты так плохо выглядишь, что я не могу, — Дима отставил пиво в сторону и пододвинул стул ближе к стулу Мирона. Он тут же ощутил его тепло, кажется, незамерзающего никогда тела.       Мирон не успел ничего ответить, лишь отвернул голову в сторону и, поставив локоть на парапет, прикрыл глаза рукой, как бы устало, но не сумел увернуться от вопросительного взгляда Димы. Как же порой тяжело прятаться от помощи!       — Я в порядке, — тут же отрезал Мирон, но неуверенный тон всё испоганил. Дима взял начатую бутылку и снова из неё отпил.       Молчание было как никогда нужно. Хотя, нет, хотелось смеяться и хохотать от души, как будто ничего не произошло. Да и лучше не происходило, тогда не приходилось бы мечтать о смехе, когда на душе плохо. Ведь когда случается что-то неприятное, люди забывают противоположные чувства, зацикливаются на отрицании, на боли, на утратах. Другие чувства для них перестают существовать. Но Мирон сполна испробовал всех чувств и знал их многогранный кошмар и обожествление по оттенкам. Поэтому ему хотелось вытравленную душу залить мёдом незнания. Незнания смерти, незнания подробностей смерти, незнания о потере, незнания о потере лучшего друга. Вернуть назад плохие слова о нём, прыгнуть в прошлое, как через скакалку, и начать ценить то, что есть.       Мирон нашёл в себе силы и убрал руку от лица. Ему казалось, он выглядит хуже некуда, а эмоции тоски и печали не растереть пальцами, как морщины в старости. Он взглянул на Диму. Тот глянул в ответ. Он молчал. Ваня бы давно спросил, в чём дело, засыпал бы горой новых вопросов и тогда стало бы ещё хуже. Мирон взял из его руки бутылку и сделал глоток горького нефильтрованного пива. Холодное до рези в горле. Потом вернул бутылку обратно в его руку и растёр глаза пальцами.       — Может, снова бросить пить и всё в этом духе? — медленно проговорил он, чувствуя, как его мысли разделяются на двух соперников со шпагами. Вот-вот один уколет другого. — Когда мои мозги потекут от миоплегии, будет поздно отучатся курить. Когда в следующий раз что-то случится, я снова напьюсь. Мы и так больны, нас и без того нечем лечить… Это бесполезно, тебе не кажется?       — Да, это хуёво, — начал Дима. По его жестам, Мирон сразу понял, что он тянется и хочет взять его за руку, поэтому быстро спрятал обе в карманах махрового халата. — Но конкретно сейчас ты не дашься, чтобы я помог тебе. Так что упивайся халявным пивом и превращай свой рот в пепельницу. Такова плата ебучего ежа.       Мирон сперва опешил от таких резких заявлений, и только спустя какое-то время молчания, сообразил, что всё пока что не превратилось в абсурд.       — В смысле: не даюсь? — переспросил Мирон. — Отвечай, раз ляпнул.       Дима отрицательно мотнул головой и, взяв с пола новую бутылку, резко открыл её зубами. Но Мирон всё не унимался:       — Я всё равно ни черта не понял.       — Тогда не напрашивайся, если думать не хочешь. Пока не будешь давать никому тебе помочь, рано или поздно вопрос о зависимостях и независимостях будет закрыт.       А этот ход был Мирону понятен. Сразу всё стало на свои места, а раскалённое тонкое стекло непонимания наконец звонко треснуло и зазвенело. Сиюминутно Мирон замолчал так, будто бы его грубо заткнули.       — Твой принцип игры «кто быстрей возненавидит хорошие дни» сейчас как никогда актуален, залупоглазый. Или теперь тебе жалко Илью?       «От дождевой воды в глазах Мирон слеп, и как бы Дима не просил его спрятать лицо под отданной им курткой, он всё равно отвечал, что чувствует себя обузой. Хотелось, чтобы не один Дима страдал от вездесущей воды, и Мирон смотрел вместе с ним на дорогу, как будто бы это могло помочь. Внезапно отказавшие ноги — и вот есть повод для того, чтобы лишний квартал нести засыпающего Мирона на руках.       — Остановились бы под каким подъездом, придурок!       — До дома два шага, я тебя донесу.       Холодный заплёванный подъезд. Люди этажом выше что-то между собой выясняют, и их голоса слышны на всю лестничную площадку даже за плотно закрытой пошарпанной дверью. Им явно никогда не пророчили расставание и ссоры.       Делили одну сигарету. На улице холод собачий, ледяной крупный дождь и пронзительный, кажущийся острым, ветер. А они сидят на вытертом и проваленном диване, укрытые одной курткой, и курят по очереди, как глупые недалёкие дети, у которых никогда нет денег на новую пачку.       — Всё ещё не чувствуешь? — спросил Дима негромко, и его голос тут же растаял в воздухе. Мирон кивнул. Не было денег на таблетки, слабо соображалось в сонном бреду. Но он сидел и улыбался.       На столе две чашки с кипятком, в одном уныло плавает пакетик чая. Дима утверждал, что для согрева ему хватит одной горячей воды. А чай и чаем не назовёшь, но это лучше, чем голый кипяток. Скудный ужин был вчера, сегодня чай. Через оконную раму сочится вода, с подоконника сливаясь вниз тонкой струйкой прямо в чашку на полу. Дима напевал какие-то мотивы новых общих песен о чём-то грустном, которые никогда не услышит никто другой. Напевает, чтобы не было так тихо и пусто. Лучший худший вечер»       Мирон кивнул словам Димы. Он ждал, что что-то случится. Что-то, что перевернёт этот жуткий вечер, но не был ни к чему готов. Словив себя на этой мысли, пришлось смирится с услышанными словами.       — Ты что, советуешь мне сойти с ума? — немного подумав, спросил Мирон снова, возраждая поникший диалог.       — Нет, — ответил негромко Дима так, что тихий тон сперва показался непривычным. — Просто хватит придумывать оправдания для чего-то плохого и хорошего. Не нужны психологи и твоя филосовская блевотина, когда у тебя есть мозги и опыт.       — Но ведь иногда опыт забывается, а мысли кажутся совершенно неправильными. Что же тогда с этим всем делать? — голос потух в плотной пелене дождя. Мирон почувствовал, как Дима осторожно запустил свою согретую руку в широкий карман халата и накрыл ею холодный кулак Мирона, сжатый на эмоциях.       — А мне откуда знать по-твоему? Я Ницше не читал, клал хуй на Оруэлла, не перегружал себя мыслями, как твои преподобные Тысячеликие герои и Сэлинджэры. Я не ты.       Что-то переключилось, и Мирон ощутил, как сам стал главным актёром своего душевного снафф-видео. Глядя перед собой, он не мог свести глаз в сторону, а мог только думать о сказанном и молчать. Мысли о смерти Ильи обвивали его шею терновым венком, а на языке ощущался вкус самой кислой вишни. Дождь буянил, хлестал по миру и, казалось, существовала во всём мире лишь одна эта буря.       Но вдруг ласковый голос Димы стал рушить все возможные и невозможные пределы, созданные для того, чтобы ничего не смело пробраться в душу так, как это делал он.       — Дурень, иди сюда.       Он не хотел объятий, они казались чем-то неприятным, скользким, опасным, это проблема для Гремлина. Но внутренний наивный придурок подался навстречу. Будто без чувств он сам попался в руки Димы, всё ещё не до конца осознавая, что делает, и крепко обнял его в ответ. Шум дождя заполнил тишину.       — Всё хорошо, — шумели капли, разбиваясь о парапет, заливая телефон Димы водой. Всё превращалось в ливень, ручьи бежали по стенам, прозрачными змеями вились в форме роз и кривых ворон в сторону квартиры. Бутылки, техника, мебель — всё выносили капли наружу, всё, соединяясь в мощный поток, медленно, но верно опустошало жилище.       Жизнь никогда не играла по его сценарию. Будущего не видно за воздвигшейся стеной Горгорода, тому самому Марку Бог не писал «шутка» на пуле, и всё, что строилось раньше, строилось на прошлом. На костях, блевотине, сотнях пустых бутылок, замесах, колёсах, поте, оправданиях, попытках сбежать и на чёрном шлаке, который липнет к ладоням.       Горький дым, чей-то пустой и разбитый сражением полигон. Не понять, где чужие, где свои, все бросаются, кто куда, то бегут, то нападают. Всё сплелось в непонятный волапюк, который смог рассудить и причесать только один человек своей идиотской «терапией». Кому нужна вечная жизнь под таким плотным и тяжелым слоем дерьма?       Он бы лучше так и уснул на его плече, не желая возвращаться в мир, где всё кажется враждебным и противоестественным, но тут его осёк резкий телефонный звонок, вспоровший живот непроницаемой тишины, которую разбавлял лишь шум дождя. Мирон опомнился и, не думая ни секунды, вырвался из рук Димы, схватил телефон и приложил его к уху.       — Ваня?       На том конце провода было молчание. Задыхаясь, Мирон повторил вопрос и неосознанно приподнялся. Не было ответа. Тогда он проверил, ответил ли на звонок вообще, и заметил неизвестный номер. Звонили из Германии. Он только хотел было уже бросить трубку, но тут взволнованно зазвучал незнакомый молодой голос парня, покорёженный помехами никудышной сотовой связи:       — Шок или Окси? Окси, серьёзно? Блять, люди, это настоящий номер! Нас не наебали!       Он тут же сбросил звонок. Раз теперь стало понятно, что в сеть слит и номер телефона Димы, значит слили и его адрес. Что-то ёкнуло в груди, Мирон глянул вниз с балкона и осмотрел весь двор. Пока ещё никого не было.       Слушать, как Дима ругается, было одной из занимательных вещей и отличных забав шесть назад, но, когда выяснилось, что на самый ранний рейс в Питер есть лишь одно свободное место, стало не до смеха. До этого разговаривающий на приличном немецком Дима стал перебиваться резкими, но негромкими русскими ругательствами, чтобы у гнусавой девушки-диспетчера на том конце провода не отсохли девственные уши. Всё шло наперекосяк, но не хотелось упускать возможности улететь как можно раньше, поэтому Дима, не спросив Мирона, сразу забронировал билет на его имя, а себе на рейс тремя часами позже. Пришлось смирится с таким импульсивным решением вопроса и собирать вещи, что Мирон, собственно, и делал. Он собирал вещи, торопливо, стараясь ничего не забыть, держать всё в голове. В итоге сумка была собрана за десять минут, а впереди ещё целая ночь переживаний и борьбы со сном. Или с самим собой… Уже было сложно думать. Останавливаясь, не мог найти себе места и без конца топтался на месте, разглядывая комнату, потом умывался ледяной водой, долго зависал, глядя на часы, и снова начинал бесцельно бродить по квартире, высматривая, не забыл ли что. Каждый шаг его пружинился как на батуте, а сердце то и дело заходилось сильными частыми ударами просто без причин. Сердцебиение буквально оглушало Мирона, а тремор в руках не давал покоя. Всё портили мрачные плотные краски, Слау вновь превращался в Эссен.       Счастья не добавлял шум во дворе — не то беспризорники шалят, не то они же сейчас начнут скандировать «vagabund-клан». Что говорить об успокоении и сне в такой ситуации, так это то, что безуспешно Дима пытался уложить Мирона спать. Всяческие фразы типа «я могу разбудить тебя через час, не переживай» не работали. Он специально не поддавался ни на какие провокации вроде попыток дать даже простое успокоительное. Нервы так и прыгали по ещё одной из ста причин — фанаты названивали на оба телефона и одновременно. Мирон не мог больше фильтровать звонки, но всё же не выключал даже звука в телефоне, боясь пропустить звонок Вани. Пришлось предупредить его, что звонок может быть пропущен, но он не брал трубку, а посему Мирон отправил ему такое сообщение, которое бы не вызвало подозрений. Лишь сухое «звони сюда».       Вся эта бесконечная вереница раздражающих факторов выматывала, но хуже было только то, что творилось в социальных сетях. А творилось невесть что. Едва узнав, что, скорее всего Мирон жив и находится предположительно в Берлине, началось бурное обсуждение, на какой улице он скрывается и с кем. Ответ на второй вопрос нашёлся незамедлительно. Тем временем Дима изредка озвучивал Мирону слова особенно выделившихся комментаторов, с нервными смешками зачитывал громкие заголовки на информационных сайтах, даже поражаясь, как же быстро разносятся слухи, как же торопливо каждый пытается выстрелить с новостью о воссоединении двух скитальцев. Все верили, велись, раздували из мухи слона и не прекращали галдеть… И так было понятно, что это прекратиться не скоро.       Новый день должен всё решить. Тогда и будет известно, что дальше. В мыслях перед ним стояло лицо Ильи. Илья часто вздыхал, цокал недовольно языком, но улыбался, улыбался, улыбался. Вертелись на языке признания и извинения. Их-то Мирон и записал на жёлтой салфетке, оставшейся с прошлых ночных приходов вдохновения. Кратко, быстро. Нет смысла изливаться на сто листов, когда точно знаешь, что сказать. Но эта новая теория работает только тогда, когда сказать больше нечего.

***

      По двору бродило катастрофически много людей. От дома к дому кто-то двигался небольшими группами, кто-то поодиночке, одни выкрикивали имена Мирона и Димы уже с трёх ночи, другие во всю горланили их самые знаменитые песни. В ответ кричали из окон жильцы в весьма агрессивных попытках унять утренний беспредел; во двор наверняка уже ехала полиция, чтобы разогнать шумных фанатов, которых с каждым часом становилось всё больше. Но тут во двор заехало ярко-жёлтое такси, медленно подкатилось к одному подъезду и остановилось.       Фанаты навострили уши, но так бы и стояли, глядя на машину издалека, если бы кто-то не крикнул «они заказали такси». Толпа, как стая ворон, помчалась единодушным вихрем к такси и подъезду. Людей становилось всё больше, они обступили машину и стали высматривать что-то в окнах, кто-то проник в подъезд.       — Мирон! Выходи!        Таксист не мог выехать из образовавшегося водоворота людей. И все они стояли не у того подъезда.

***

      Они вдвоём были в аэропорту уже три часа. Они в самом деле были только вдвоём, по крайней мере это остро ощущал Мирон, пускай и вокруг них на металлических сидениях сидели спящие и не очень люди. Оставалось не так много времени до конца регистрации, до рейса, до взлёта, но Мирон не торопился. Было бы хуже, если бы они не выехали в аэропорт гораздо раньше положенного времени, во дворе точно уже собралась толпа. Их бы не выпустили, и всё было бы насмарку. К тому времени, как в сети появилась информация о других и более личных фактах жизни Димы и его близких друзей, они уже были далеко.       За три часа в сидячем положении уже болели ноги и спина, но Мирон не жаловался. Он не придавал значения немеющим рукам, которые начинали «пропадать». Его мысли надолго заняли похороны, смерти, болезни и слова Димы. Не те слова о том, как ужасна рубашка, которую Мирон напялил для перелёта, а те, сказанные в парке. Они не давали покоя.       Он поднял глаза на время у входа. Время указывало на то, что пора уходить. Мирон поправил на себе куртку и встал на неустойчивые ноги. Резкий взгляд Димы сказал всё сам за себя.       — Я тоже переживаю, — тихо произнёс Мирон в ответ, а голос его разнёсся эхом по немноголюдному зданию аэропорта. Кто-то из сидящих проснулся и любопытно поднял голову на голос. — Опять прощаемся…       Дима поднялся следом и пожал ему руку в знак прощания. Мирон не мог смотреть на него, одним лишь видом Дима казался неприступной скалой, которую не покорить уже никогда. Но только Мирон хотел было отпустить его руку, как он подтянул его к себе и крепко обнял, как в последний раз, заставив до потемнения в глазах глубоко выдохнуть. Мирон весь напрягся и сжался, но стоило Диме недовольно прохрипеть «да расслабься ты уже, сучка», он тут же отпустил его, оставив с пустотой в груди.       — Билет при тебе? — спросил он серьёзно. Мирон кивнул. — Пиздуй тогда.       — Не звони, а то всё равно потеряешься в контактах, — как бы между делом произнёс Мирон, отряхивая от пыли с пола рюкзак.       — Ты тоже.       Не оборачиваясь, он ушёл, твёрдо уверенный в том, что минимум через пять часов они снова увидятся в Питере. И был уверен в этом настолько сильно, насколько был уверен в своей скорой смерти.