Немецкий Арес

      В доме пребывало много людей. Какие-то дальние знакомые Ильи, его родственники, друзья, делавшие вид, что не знают Мирона, но самыми выразительными оказалась какая-то девушка, обременённая ребёнком уже в свои двадцать, и плотного телосложения придурок, корчащий недовольное выражение лица, когда мимо него всякий раз мелькали чьи-то татуировки, тоннели и блестящий пирсинг. Он постоянно фукал, глядя, как Мирон закуривает и демонстративно качал головой, закатив глаза. Если поначалу Мирону доставляло одно удовольствие лишний раз выдохнуть дым в его сторону и увидеть, как парень, скривив лицо, просит отойти подальше, то к вечеру, когда весь сыр бор с похоронами был завершён, присутствие его резко стало раздражать. Скорее всего это были какие-то знакомые семьи, не более. Мирон посчитал, что Илье нервы были дороже, чем связь с такими людьми, гадко хрустящими за здоровый образ жизни. Не прибавляли настроения и родители его девушки, Насти, которые трепались о каждой мелочи, и они тем же дождливым холодным днём планировали уехать, но разразилась настоящая буря, от которой невозможно было выехать на машине по грязи частного сектора. Знакомые разбрелись по домам, кто мог. Мирону даже не было до них дела, он никого не замечал, но не из злости или грусти, ему было совсем не до них. Он был бы и рад поделиться хоть с кем своей тоской, да только не видел никого вокруг, даже когда стоял в толпе на похоронной церемонии. Тогда, слепо найдя его руку через толщу людей, Ваня вытаскивал Мирона ближе к гробу с отклеивающейся обивкой и просил больше не пропадать, хотя так хотелось это сделать.       Мерещилось, что тяжёлое молчание и скорбь в тот день пахли горькими похоронными венками, опускали невидимый туман во всех помещениях, навевали истинно похоронный дух, от которого становилось ещё тяжелее. Стараясь на всё скорее «наплевать», Мирон пил всё, что предлагали, отвечал на все вопросы, которые спрашивали, здоровался со всеми, кто протягивал руки, плакал, когда хотелось, не стыдясь чувств. Уже к вечеру без боязни он курил на скупо обставленной деревянной мебелью кухне, не открыв окно, не включив жирную и липкую от постоянной готовки вытяжку. В соседней гостиной уныло вели неспешный разговор родители Настеньки, и иногда её отец выглядывал из-за дверей, чтобы взглядом попросить Мирона не курить в доме; на втором этаже шумно ходил Ваня с Настей и искал постельное бельё, чтобы всех уложить спать, и, как-то слишком долго он там задержался. Вызвался помогать, ха, жополиз…       — Сколько ты ещё будешь дымить? — несчастным тоном спросил Эрик, остановившись в дверях кухни.       В глазах всё сильно двоилось. Мирон с трудом удерживал свой взгляд на одной точке больше пяти секунд, а поэтому даже не взглянул на Эрика в ответ, и лишь отвернулся.       — А сколько вы все ещё будете у меня это спрашивать? — медленно проговорил в ответ он. — Какое к чёрту дело?       — Лучше слезь со стола, сломаешь, — тихо заметил Эрик и, поправив свой неизменный зелёный драдедамовый шарф, спрятал под ним бороду. Он простоял у двери, ожидая от Мирона хоть какого-то скупого ответа, а потом спросил ещё тише, чем до этого: — Дима всё же не прилетит?       Мирон ничего не ответил. Сделав сильную затяжку, пока не стало мучительно сложно вдыхать дальше, он выдохнул приевшийся омерзительный дым через нос и скривился.       — Уезжаете уже? — спросил он, как ни в чём не бывало.       Кто-то подал Эрику куртку, и он принялся неспешно её надевать.       — Да, пора.       — Так езжайте, — мгновенно отчеканил Мирон.       Ни слова больше не сказав, Эрик застегнул куртку, и, махнув на прощание рукой, вышел за пределы видимости. С Ромой попрощаться не удалось; краем уха Мирон уловил, как Эрик порекомендовал не соваться на кухню, но тот всё же бросил в сторону что-то грустное вроде «пока».       Мутный воздух на кухне усугублял ситуацию, Мирону казалось, что он ещё пьянее, чем был на самом деле. Он кое-как достал телефон из кармана джинс, сбросил пару очередных звонков от фанатов, которые уже казались не фанатами, а настойчивыми заказчиками эскорт-услуг, нашёл номер Димы и начал звонить в ожидании, что он всё же ответит.       — Кому звонишь? — послышался из-за спины взволнованный и оттого тихий голос Вани.       — Явно не Илье, — отозвался Мирон, позабыв о телефоне, а гудки всё медленно шли. — За вещами на квартиру поедем?       Ваня стал перед ним и по-свойски вынул из его рта сигарету. Понять было сложно, почему он так всматривается в лицо, а потом Мирон понял. Быстро сделав более-менее трезвый вид, он собрал все свои мимические морщины в кулак, чтобы не казаться в стельку пьяным. Но от Вани скрыть такое было сложно. Он и сам выпил не мало, но говорил и стоял на ногах гораздо увереннее.       — Ты в таком состоянии никуда не поедешь, — произнёс он, сделал последнюю затяжку и, повертев пальцами уже догорающую до фильтра сигарету, издалека попал ею в раковину. — Где спать будешь?       Мирон рукой махнул вокруг.       — Здесь.       — Ради всего святого, хватит, — отмахнулся Ваня. — Я знаю, ты можешь, но всё-таки… Там наверху есть диван, а, если поможешь разложить его, мы оба яйца не отморозим.       Ночевать в доме совершенно не хотелось. Дима не брал трубку. Отняв телефон от уха, Мирон завершил звонок и завис, глядя на экран. Уже забывался день, забывались те ужасные прощальные речи и разъедающая изнутри горечь.       — Чего опять стряслось? — спросил Ваня.       — Дима трубку не берёт, — с сожалением выдохнул Мирон и поднял глаза на Ваню.       Ваня так много говорил и так много спрашивал, что уже тошнило. Весь день не отходил ни на шаг, следил, караулил, ходил следом. Это подавляло желание общаться вообще, но, вспоминая о трагическом дне, когда он на грани возможностей в точности описывал все события, произошедшие в день смерти Ильи, становилось худо. Будь он на его месте, сейчас бы Мирон собрал все свои вещи и уехал бы куда-подальше от Питера. Ему даже стало казаться, будто он выпал из реальности, в которой ничего не было взаимосвязано, в параллельный мир, где любое слово и любой неверный шаг, как джойстик, управляет событиями. Где обида на Илью роет ему могилу, а его же несдержанность и резкость играет злую шутку, а не помогает добиться своего. Моральные ощущения упали в минус.       — Обычно люди заняты, когда трубку не берут, — произнёс Ваня. Мирон заметил, как от его слов вокруг волной колыхнулся воздух. Или это померещилось в хмельном полу-сознании. Ваня дёрнулся в сторону, чтобы отойти от стола, но Мирон нарочно остановил его на месте, резко вцепившись в его руку, до конца не понимая, с чего вдруг так успокаивает его размеренное тёплое дыхание и сочувствующее присутствие.       — Нет, — отрезал он, и сжал руку Вани, не ощущая того же в ответ. Его ладонь бесчувственно размякла, Ваня отвернул голову в сторону и нахмурился.       В его расплывчатом взгляде читалась тоска. Когда же исчезнет эта мода напиваться?       — Раз рейсы уже который раз отменяют, возможно, он спит, — чтобы занять тишину, прошептал Ваня. — И отпусти уже меня, там дверь надо замкнуть.       — А как Дима зайдёт? Кто ему откроет?       — Дима, Дима... Мне жаль, Мирон, но отпусти мою руку, прошу.       Пришлось разжать свои неумелые и грубые клешни, чтобы прохладная бледная рука выскользнула и пропала в промозглой пустоте накуренной кухни, оставив нездоровое ощущение нехватки чего-то важного. Мирон понял, что надо проспаться и трезветь. Он настолько сильно скучал по Диме, что был готов к любой глупости, чтобы снова, как кайф наркотика, ощутить ту ласку, к которой его приручили за короткую неделю.       Диван едва-едва разложили. Такой трансформации он поддавался с трудом лишь потому, что по заржавевшим от сырости рельсам не хотели ехать металлические колёса, а посему пришлось дёргать его не раз, а потом ещё и вдвоём с Ваней поднимать, ставить обратно на рельсы; только повторив четырежды такой нехитрый, но выматывающий, ритуал, они сумели разложить несчастный диван. Постельного белья не нашлось, поэтому Мирон не побрезговал отыскать затхлое и пыльное одеяло, но его тут же пришлось отдать девушке Ильи. Взяли взамен какой-то драный мелкий плед. Спасибо.       Все уже легли спать, когда Мирон подошёл к окну их с Ваней комнаты, открыл его наружу и, понимая, что сейчас всё зальёт дождём, всё равно закурил. Дом располагался недалеко от дорожной развязки Питера, так что её огни были издалека видны небольшим комком новогодних гирлянд, и наблюдать, как она мерцает под дождём доставляло некое лёгкое и бессмысленное удовольствие. Но стоило опустить глаза ниже — представала совершенно иная картина, как бы другая версия среды обитания: размытая и выбитая тяжёлыми машинами дорожка, по которой не в радость ни ходить, ни ездить даже в сухую погоду; пошарпанные от непогоды дома, сломанные ветром цветники и мусор, который разнесло с мусорки. И вот по полной луж и грязи дороге у перекрёстка, который наполовину заслоняла крыша соседского дома, под жёлтыми слабыми фонарями двигались две молодые особы. Даже издалека Мирон приметил, что те сильно пьяны, раз шатаются, и, судя по коротким юбкам и бутылкам в руках, им явно плевать на погоду и внешний вид. Они повернули в его сторону, и Мирон, выждав буквально несколько шагов, по звонким голосам девушек и их чуть непропорциональным телам вдруг с холодной ясностью понял, что им не больше шестнадцати. Он вмиг хотел было даже позвать их к дому, пускай бы они посидели в беседке за небольшим садом, он бы вынес им чёртов плед, который заграбастал Ваня, или отвёл бы в ванную, хоть умыл и, сунув два пальца в рот, заставил бы вырвать всё выпитое обратно. И, раз уж менять больше нечего, так что же стоит просто пригреть этих двух несчастных подростков до утра, пока никто не знает? Пока их родителям не известно, родственникам, друзьям…       Мирон ухе собирался с духом, чтобы окликнуть девушек, но тут к ним подкатил автомобиль. Одна из них сразу наклонилась к открытому окну водителя, вторая, попытавшись по пьяной дурости докурить промокшую и уже потухшую сигарету, выбросила её в сторону и облокотилась на блестящий капот. Стоящая у водительского окна бросила второй «четыреста», и, та, улыбавшись, кивнула. Они обе поспешно завалились в машину, явно выпачкав салон грязью с дороги, и укатили в сторону развязки.       Он чувствовал, что всё ещё болен, что ужасно пьян, что все мысли, которые только возникали в голове, тушили о душу сигареты, а их обманчиво мягкий и тёплый дым резал глаза. В темноте комнаты, где единственное, что было на виду, это старый комод без зеркала и трухлявая сырая от старости табуретка, Мирон лежал и как никогда покорно выдерживал каждую накрученную проблему. Как волны они бились о него, до костей пробирающие холодом, жестокие, непоколебимо усердные, двигаясь к своей цели, они каждый раз норовили окатить его как можно более жуткой мыслью. Они настолько измотали, что Мирон в беспамятстве не мог разобрать, спит он или нет, и то резко просыпался, без сил открыть глаза, то снова окунался в поверхностный сон, где волны с той же силой дразнили нервы и ходили по больной голове, как по рельсам. На подоконнике стояли вянущие от тоски какие-то растения, которые уж точно нельзя было назвать цветами, хотя это они и были. Видимо, склонённые к плотной высыхающей земле в горшках они были придавлены беспросветной ночью за окном.       Ваня украл квадратный маленький плед и, в попытках завернуться в него, смог укрыть себя только от плеч до колен, оставив холодные руки и ноги мёрзнуть, как и всегда. Оставалось довольствоваться на удивление мягкой подушкой, пахнущей каким-то лаком для волос, и терпеть постоянно «пропадающие» части тела на жёстком диване.       Под подушкой завибрировал телефон, разогнав призраков-мыслей от Мирона. Он мгновенно очнулся и, вытащив телефон, ответил на звонок.       — Gute Nacht, балда, — прохрипел Дима на том конце провода. — Спишь? Таблетки выпил?       — Делать мне нечего по-твоему? — тут же отозвался Мирон, и, чтобы не разбудить Ваню, осторожно поднялся с дивана и вышел за дверь. В коридоре у лестницы было прохладнее, наверно, от неприветливых голубых стен. — Я тут подумал… Может, не надо тебе ехать сюда? Давай уж я как-нибудь куплю билет на завтра или на другой ближайший день. Чтобы тебе не вертеться.       Дима молчал, а потом ответил встречным вопросом:       — Ты пьяный?       — Да, пьяный я, пьяный, — выдохнул Мирон. — Просто не хочу здесь оставаться. Итак?       — Мне выдали новый билет, так что завтра в полдень я буду в Москве, а оттуда сразу в Питер, а то с этими самолётами-хуелётами… Адрес же не изменился? Вы ещё в том доме? — Только никому адрес не говори, ты же знаешь.        На том конце провода Дима прыснул со смеху, но, видимо, не рассчитав силу, и закашлялся, а, выровняв дыхание, продолжил:       — Знаю, знаю. Только Паше, он же на машине, и больше никому, иначе как он меня отвезёт-то?       При упоминании Паши, Мирон непроизвольно поморщился.       — Не хотел бы гнать на человека, но, — он вынул из-за спины воображаемое ружьё, — у него же вестибулярный аппарат в сбое? Как ему права-то вообще дали? И тебе не кажется странным, что он вечно всё знает, а потом в сети появляются наши личные данные?       Вдалеке белой коробки была лишь одна красная точка в самой середине. Мирон ждал, пока она начнёт увеличиваться, а посему, прижав плечом телефон к уху, чтобы было удобнее, взял и освобождённой второй рукой зарядил ружьё.       — Я знаю его давно, — вступился за Пашу Дима, — он, конечно, парень иногда с «приветом», но на такую подставу не способен. А права… Он же на лечении. Точка на белой стене не двигалась с места. Мирон и не заметил, как на нём оказался плотный и надёжный бронежилет. Он держал ружьё всё ещё опущенным в пол.       — Впервые слышу, — произнёс задумчиво Мирон, — когда мы ехали в аэропорт на такси, ему не было плохо. А вот в день, когда мы впервые за шесть лет с тобой виделись у кафе, он отказался от того, чтобы мы заказали ему такси.       Красная точка стала медленно расширяться и превратилась в небольшой овал размером с небольшую девичью ладонь. Медленно подняв ружьё, Мирон удобнее установил его у плеча, чтобы отдача не ударила по зубам, и пуля попала точно в цель.       Дима посерьёзнел в голосе:       — Может, у него планы были, а так права у него уже лет десять как имеются. Из тебя хуёвый детектив. Конечно, именно из-за него мы тогда и встретились с тобой, но… Погоди… Паша же с твоим Евстигнеевым знаком.       Дыхание замедлилось, Мирон всё ждал, когда овал приобретёт оттенок, похожий на оттенок кожи. Но на точке неровной горкой вытянулся нос, под ним небольшая неровная линия, похожая на губы. Овал вытянулся из стены, словно через простынь с той стороны кто-то приложил шар. Красный цвет головы стал светлеть, и Мирон заметил, как у неё начинают змеиться тонкие волосы. Палец уже был на курке.       — Я тебе рожу раскрошу, если ты что-то про него скажешь.       Голова всё светлела, а лицо становилось всё отчётливее. Под бронежилетом нечто вибрировало, наверно, сердце.       — Нет, я о другом, — перебил его Дима, не дослушав. — Как будто тебе было дело ехать в Москву в тот вечер. Или тебе хотелось? Я вообще не планировал идти к тому кафе, только Паша сказал, что у него проблемы и нужно прийти. Эй, ты там?       В голове что-то стало проясняться, но Мирон никак не мог понять, что же скрывается за мутным образом. И лицо на стене не казалось знакомым, но с каждой секундой оно всё больше и больше приобретало человеческий облик.       — Ване незачем было меня просто так волочить в Москву, — отмахнулся Мирон. — В его намерениях никогда не было двойного дна, я доверяю ему.       Белые стены пропали, вместо этого остался лишь Мирон с заряженным ружьём и парящая в белом плотном воздухе голова. Черты стали чертовски знакомыми.       Никто не забыл Vagabund и всё, что с ним связано. И без того все преданно ждут, что будет воссоединение или смерть. Но никто никогда не забывал их, вечно кто-то да что-то видел, где-то что-то слышал. Шутки про Хельгу и Арнольда, просьбы исполнить общие трэки на концертах и нескончаемые вопросы. Слежка и куча недоброжелателей? На данный момент — это так. Но до этого ни у кого не было повода сливать номера и адреса. Скорее всего, это уже сделали недоброжелатели, но до этого любые встречи и перелёты уже перестали казаться случайностью. Цель была иной.       — Ты перешёл из нападения в защиту? — прохрипел Дима из трубки. — Даже я как-то, — он хохотнул, — как-то не верю уже никому. Что вообще происходит?       Если в Москву тем вечером Мирон точно помнил, что летел по просьбе Вани, то никак не мог вспомнить, какого чёрта Ваня так боролся за возможность сводить его в бар на тусовку Алмаса. Ведь это всё было из добрых побуждений, разве не так? Последний день свободной жизни, злой Илья, кричащий о том, что это вредно (и о том, что с Димой лучше не связываться), вездесущий Паша и идиотские предлоги, под которыми проводилось любое действие. Мирон глубоко задумался и опустил ружьё чуть ниже цели.       Вдруг ясно вспомнился тот самый выкрик Ильи, которым он в сердцах не побрезговал, не найдя более осторожных слов: «-…хочешь знать, как все всполошатся? Тебе рассказать? Все, понимаешь, все, кому не лень…», «…как будто Диме до него есть дело!..».       — Неужели настолько было всё плохо? — опешив, спросил Мирон. Наконец у головы стали появляться глубокие глаза. — Ты тоже думаешь, что…       — Что нас сводили, как мосты? — подхватил Дима его мысль. — И, судя по тому, что мы сейчас имеем, что-то пошло не по плану. Уже ничего не поделаешь, — он немного прокашлялся, а потом продолжил: — Как мы не додумались…       Пока было время, и голова в воздухе не стала похожа на кого-то, кто ему знаком, Мирон резко вернул ружьё обратно на цель. Выдохнув, он нажал на курок.       Дождь не переставал. Мирон с трудом удерживался во сне, стараясь промежутки частых пробуждений делать с каждым разом все короче и короче. Но, очнувшись раз в половине шестого, он не смог даже удобно улечься, а сознание его было чисто как никогда. Всё ещё не чувствуя себя достаточно трезвым, Мирон провалялся на диване до шести, стараясь как-то обмануть разум, слушал сыплющуюся крупу дождя и, всякий раз, когда Ваня дёргался во сне, от испуга вздрагивал вместе с ним.       Трещала голова, конечно, от похмелья и общего напряжения. Стоило ли оно того? Стоили ли все переживания этого? Точно нет.       Ощущая, что тело всё же сопротивляется, Мирон сел на край дивана и повесил голову. Непогода сильно ударяла бусами дождя по кажущемуся устойчивым кирпичному дому, а ветер так и свистел на крыше, что порой был похож на вой дикого зверя. Делать ничего не хотелось, не думалось, не представлялось… Одно радовало, что скоро приедет Дима. И больше ничего не приносило радости.       Как-то резко поплохело. Мирон решил сходить и съесть чего-нибудь, может, прочистить желудок в туалете и набить его чем-нибудь получше разлагающегося алкоголя. Как привидение Мирон спустился на первый этаж, держась за стены. Ступеньки перед глазами разъезжались в стороны, будто ускользая от ног, стены казались мягкими, как желе, и то и дело сотрясались, стоило на них опереться. С трудом сознавая, что происходит что-то неладное, Мирон решил, что сильно низко упало давление. Налить воду в чайник не получилось бы — руки тряслись и не смогли бы выдержать тяжести чайника, поэтому Мирон просто поставил греться, что есть. Кое-как он нашёл стул, едва опустился, положив голову на сложенные на столе руки. Гудело в ушах. Болело всё. Ломило суставы. Сами собой закрывались глаза. Что-то из этого было симптомами похмелья, что-то сонливости, но настолько ясных мыслей Мирон ещё не ощущал. Он в полной мере осознавал, что с ним происходит, но не мог влиять, а все указы, которые он посылал телу, почему-то игнорировались. Уже казалось, что Дима должен постучать в дверь, но этого не происходило. Даже порой мерещились шаги под окном, звонок телефона. Но долго тянущаяся вечностью тишина заполняла одиночество ещё не светлеющего неба, нашедшегося в отражении души Мирона.       Паровоз мыслей остановился резко, подавшись вперёд, и засвистел на всю округу. Это чайник. Мирон с трудом оторвал голову от стола и, сдерживая себя, чтобы не вырвать, простоял секунд десять, а затем торопливо выключил плиту. Сильно тошнило. Без сил и совершенно забыв про кипяток, Мирон бухнулся обратно на стул и снова положил голову в сложенные руки в надежде, что это остановит мутный водоворот в голове. Ясные мысли резко разлетелись кто куда. Он не помнил себя, не помнил, сколько просидел в таком согнутом и скрюченном положении, но, выпрямившись, ощутил, как затекла спина, как онемела и «пропала» левая половина лица, как неприятно покалывало во всём теле. Тошнило меньше. Мирон медленно, чтобы не раздражать унявшееся плохое самочувствие, сделал себе кофе, и, снова сев за стол, сжал голову руками, принюхиваясь к его свежему горьковатому запаху. Он понимал, что нужно поесть, но, только поднимая голову, с трудом двигал свинцовыми глазами. Проще было снова уснуть, поэтому, даже не сделав глотка кофе, Мирон совершенно забыл про него и положил голову на стол.       Спать хотелось сильнее, чем когда-либо. Чувствуя себя как под тяжёлым бабушкиным одеялом, Мирон даже не открыл глаз. Кто-то осторожно тронул его за плечо.       — Всё хорошо? — спросил взволнованный женский шёпот.       Мирона будто током ударило, так он резко поднялся со стола. Померещилось ли ему это щебетание? Нет, перед ним стояла девушка Ильи. Настенька. Она явно начала, запинаясь, просить прощения за свой неряшливый вид, трогать руками раскрасневшееся лицо, закладывать волосы за уши, но Мирон тут же остановил её, жестом убедив, что это не важно. Видеть её зарёванную и, тем не менее, абсолютно бледную, не доставляло никакого удовольствия. Да и смотреть на неё было тяжело, организм фатально сопротивлялся даже поднять голову. Всё, что существовало — это головная боль и игла в сердце, пронзившая до низа живота. Она мешала, ощущалась, как новый пирсинг, как горячая струна, с каждой секундой запекающая вокруг себя кровь. Не сознавая, что он делает, Мирон оставил кофе остывать на столе, медленно вышел с кухни, и с трудом стал подниматься по лестнице. Он поднимался год, нет, два, и тем хуже становилось, когда он дышал быстрее.       В комнате было холодно. Ваня сидел на краю со спутанными волосами, и, услышав, что кто-то идёт, вполоборота глянул на Мирона.       — Ты рано встал, рано встал, встал, встал, — произнесло его эхо, разносящееся по огромной комнате.       Не задумываясь, Мирон выставил вперёд ладонь, жестом предупредив, что всё в порядке и, весь дрожа, медленно опустился на диван, а там, как лёг, так и остался лежать. Из-за иглы в сердце бежал по лбу холодный пот. Шаги, шаги, шаги. Даже они эхом проносились в голове. Был ли дождь утром? А было ли утро?       Ему казалось, он спал три часа, но, открыв глаза, увидел Ваню всё с тем же пледом в руках, с взъерошенными и помятыми волосами на голове. Он застыл в центре комнаты, погружённый в телефон. Мирон подтянул «несуществующую» руку к себе и взглянул на часы. Прошло лишь десять минут.       — Дима звонил, звонил, звонил, — проинформировало эхо голосом Вани, — но я трубку не брал, не брал, сам перезвонишь, перезвонишь.       Горячий образ сдавил голову, и, без сил уже терпеть это, Мирон тихо простонал:       — Ваня, у тебя похмелье сильное?       Он наконец оторвал свой взгляд от телефона.       — Так себе, — отозвался он невесело, и снова эхо искорёжило его слова.       Но Мирон понимал, что это не похмелье. Ему не хотелось верить, что снова всё идёт не по плану. Но хуже этих мыслей была только та, что разнеслась по сознанию, стаей мглистых воронов. Если это рецидив, то Диме тоже не сладко.       Вспомнив, что Ваня что-то сказал о том, что Дима названивал, Мирон с трудом сунул руку под подушку и, достав телефон, постарался его разблокировать. Получилось только с третьего раза. Будто устав от этого действия, он опустил голову и закрыл глаза, чтобы расслабиться и отдохнуть. Тошнота не проходила, а борьба с ней была до того неприятна, что Мирон уже забывал, что он делает, и, когда позывы ослабевали, он снова провоцировал их неосторожными резкими действиями. Когда полегчало, он ткнул в последний пропущенный от Димы, и, положив телефон под голову, чтобы не держать телефон руками, стал ждать ответа.       «Ему понравилось такое утро в медицинском центре: холодный блестящий от чистоты пол, пустой и безлюдный коридор, высокие, ростом с Диму, если он станет на носочки и поднимет руки вверх, белые окна, через которые на пол падают канареечно-жёлтые полосы солнца. Шумят листвой деревья под окнами, а пятнистые тени их рисуют на стенах нечёткие картинки. Пускай и есть совсем не хотелось, Мирон пытался с выражением удовлетворённости засунуть в себя принесённые Димой сладкие фрукты. По рукам тёк сок спелых и пёстрых персиков, на губах оставался немного кислый привкус спелых крупных вишен. Они так задорно и весело блестели в переливах солнечных лучей в мокрых от сока пакетах, что сами просились в рот. Только вот Мирон до странной тошноты давился ими, только бы Дима не обижался, хоть он и не имел такой привычки»       Голос из трубки он сперва не узнал, позабыв. Хрипота его не ослабла, лишь поблекла и вымученные слова будто лились сами собой:       — Не пустили меня на самолёт, Мирон, не пустили, — с сожалением лепетал Дима, но Мирону пришлось его остановить.       — Ты где? — тут же спросил он.       — В Берлине, конечно же.       Мирон тяжело вздохнул и тут же пожалел об этом: на выдохе голова закружилась сильнее.       — Как тебя могли не пустить? — спросил он.       — Сначала снова отложили рейс на час, а потом просто не пропустили на посадку, сказали, что я выгляжу ужасно. Не знаю, что их смутило больше: то, что я стоять не мог, или…       — Дима, ты о чем сейчас мелешь?       — Температура подскочила, жар… Стыдно пиздец, но…       — Хуй с ним, я собираю вещи, — тут же оборвал его Мирон и попытался встать, но вмиг потемнело в глазах.       Он опомнился не сразу, только когда головой заехал об изголовье кровати. Упал. Потерял сознание. Потерялся. Из телефона звучал взволнованный голос Димы. Путаница в голове ошеломила. Без сил терпеть резкую боль в сердце и ушибленной голове, Мирон сдавленно застонал, сдерживая слезы. Руки Вани вернули его обратно на диван, перевернули на спину. Из руки пропал телефон. Ваня быстро что-то отвечал Диме, Мирон жестом попросил ему вернуть телефон, но тут вмиг всё остановилось и исчезло.