Start like strangers

#np someone you love

Если бы он находился где-то загородом, то наверно можно было сосчитать все звёзды, даже если бы их было больше бесконечности. Но где-то внизу пестрит город как на ладони, а люди представляют собой маленьких насекомых, образующих одну общую стаю. На крыше естественно холоднее, нежели в помещении, чем в общем-то там, внизу. Так ближе к небу, быть может там вообще мороз-мороз, а никакая там ни Сахара, и уж точно не Антарктида, там открытый космос, что-то неизведанное, но очень таинственное, что очень хочется познать и попробовать, пропуская через пальцы, играясь со звездами или сидеть на месяце, свесив ноги вниз, только представляя какой этот мир внизу и как людям живётся в нём. Читтапон смотрит на свои пальцы, такие, будто ещё вот так подует ветерок и переломает все фаланги, вонзая их в тонкие нити длинных вен, пачкая кровью тяжелый и серый асфальт. Становится грустно только от одной мысли, а что такое стать воспоминанием, точнее просто вот так и ни стать, исчезнуть, будто не было и вовсе. Сейчас это кажется таким нелепым, и Читтапон не узнает себя вообще. Быть может он был бы двумя руками за, а теперь, даже думать об этом не может, не хочет. По венам течёт не какой-то успокаивающий и исцеляющий раствор, а зелье, что даёт один единственный шанс, чтобы переосмыслить и решить наконец, чего хочется больше: жить или умереть. Тэн ощущает чье-то чужое присутствие и запах табака слишком ощутим, что-то знакомое. Хочется повернуть голову, просто чтобы убедиться в своих догадках, но наравне с этим этого и не хочется вовсе, он выжидает. — Почему ты здесь? — доносится до его ушей хриплый и знакомый голос, и Тэн в своей голове мысленно спрашивает судьбу как она умудряется вечно связывать его со странными людьми и почему два абсолютно незнакомых человека могут встречаться вот так «случайно» при разных обстоятельствах. Почему? — Тебя это кажется не должно волновать, да? — уж точно узнал его. — А ты всегда такой язвительный? — единственное, что Читтапон явно выделил в характере Джонни, так это краткость, он как-то не слишком многословен, зато очень красноречив; как противоречиво. В этот раз Тэн кажется улавливает некие обеспокоенные и тревожные нотки в голосе Со, ну или он уже окончательно оглох, вот и чудится всякое. Тэн ничего не отвечает, он молчит, действуя по своей стратегии, которая ещё ни разу не увенчалась успехом. Джонни не теряет возможности и нагло пялится, вовсю изучая собеседника. Он замечает, капельницу, которую держит парень правой рукой, выпирающие ключицы из ворота хлопковой ночнушки и такие острые черты лица, будто притронешься и полоснешь себе кожу лезвием. Джонни его жалко, потому что глаза слишком холодные и грустные, а синяки под глазами кажется можно описать, как темнее ночи, впрочем это будет правильное описание. Тэн смотрит вверх и перемещает указательный палец из стороны в сторону, беззвучно шевеля губами. Его смех такой добрый и радостный и самую малость надломный. Он будто вот-вот сделает какое-то открытие, и безумно радуется этому, не скрывая испытываемых эмоций, не боясь показаться умалишенным, даже если он такой и есть. Джонни улыбается, не сводя взгляда с черноволосого парня, хочется даже засмеяться в ответ и спросить в чём причина этого всего, может быть даже завязать разговор, но ещё больше внезапно хочется обнять Тэна, просто тянет и жалко как-то. Только что это за смешанные чувства, странные такие и непонятные, Джонни не понимает. Ему вдруг кажется, что мир сошёл с ума и не только Тэн тут косит под психа, они оба. Но кто сказал, что психи не люди и не имеют права на выражения эмоций? — Знаешь, — говорит Тэн на полном серьезе, — а я кажется друга потерял, — он смотрит прямо в глаза Ёнхо, и Со понимает, что Тэн нереальный какой-то. Его глаза отливают самым что ни на есть чёрным небом, темнотой, без единого намека на щелочку такого нужного света, и даже в космосе было бы посветлее. В глазах Читтапона загораются звёзды, и это кажется странным, обычные люди такого не видят, но Со Ёнхо оказывается со своими причудами. — Я не помню его, и даже не знаю существовал ли он когда-то вообще, но я очень любил его, — он мнёт своими пальцами рубашку, кажущуюся такой нужной сейчас защитой. Она не позволяет посмотреть чуть дальше, прямиком в душу. Нет, только не туда, вот только глаза по-прежнему зеркало души, Тэн упустил этот факт. — Вон, видишь, он тянет руку куда-то вверх, показывая на маленькую, возможно теряющуюся среди других звезду, но только не для Тэна. Он переводит взгляд туда, но Джонни почему-то смотрит на худые запястья, которые можно обхватить двумя пальцами в кольцо, и колени, которые виднеются сквозь тонкую ткань свободных и чрезмерно больших штанов. На звезду он смотрит тоже, но предпочитает задержать свой взгляд на самом парне. — Теперь он там, я должен с этим жить. Их взгляды встречаются вновь, и Ёнхо совсем не жаль, что на Читтапона он смотрел гораздо больше. — Я так много ему не сказал, Джонни, если б ты только знал, — Со пробирает до мурашек не потому, что его можно сказать назвали по имени, а потому что он верит глазам и верит словам, как бы абсурдно они не звучали. Джонни верит тому, что испытывает в данный момент, а где-то сбоку на шее появляется боль резкая и острая, такая, будто бы осколком порезали, глубоко и сильно. Посмотреть лишний раз на этого миниатюрного парня кажется намного важнее, чем узнать про происхождение этой самой боли и уделить ей должное внимание. — Ты когда-нибудь задумывался над тем, что такое человеческая жизнь? — почему-то Тэн переводит в другое русло тему, предпочитая больше не говорить о прошлой, оставляя много недосказанности. Это не просто деньги, которые ты гребешь лопатами, это не самые дорогие часы или тачка, и не дорогие костюмы и море алкоголя каждый день. Неужели это и всё, что ты хочешь от жизни? Может быть я чего-то не понимаю, но у меня в душе пустота, и это причиняет боль, будто разъедая кислотой. Я умудрился испортить все своими руками, поэтому мне кажется я здесь. И если ты думаешь, что твоя жизнь хоть чем-то лучше моей, то ты ошибаешься. — Джонни понимает, что ему нужно выговориться, выплеснуть свои эмоции и сказать всё, что так хотелось сказать. По сути, Тэн это и сделал, а Енхо — простой слушатель. Он молчит не потому, что Читтапон прав и ему нечего ответить, а потому, что так предрасполагает ситуация. — Давай больше не встречаться, мы разные и живём в разных мирах, Джонни, — это последнее, что слышит Ёнхо и понимает, что за второй встречей будет и третья, но вот станет ли она последней или, наоборот, окажется началом всех начал, Со Ёнхо уверен быть не может. Он чувствует некое притяжение к Тэну всем своим нутром и отрицать это не возможно. Вернувшись в свою палату, Тэн смотрит на всё такого же спящего Хансоля, приоткрывшего рот и пускающего слюни на простыню. Тэн не сдерживает себя в желании глупо хихикнуть, не сводя взгляда с блондина, а потом забирается на кровать, складывая ноги под себя и запускает пальцы в крашенные волосы Джи, пробуя их на ощупь и отмечая, что они уж очень мягкие и совсем не испорчены всякими осветлителями и красками, наверно пока. Повинуясь глупому желанию, Тэну хочется, чтоб Хансоль лёг рядом и обнял, как раньше это делал. Это как необходимость, без которой кажется не сможешь, как самая сильная зависимость, уже привычка. Говорят привычка формируется 21 день, Тэн сбивается со счёта, пытаясь сосчитать их общие дни и первую, роковую встречу. Как для человека у которого сбой в памяти, он отчетливо помнит, что шли холодные весенние дожди, и что рука помощи протянутая Читтапону была сильная и внушала доверие. Сам Джи соткан из доверия, и только лишь за него, Тэн может сказать большое спасибо судьбе, в которую очень многие верят. Он ложится близко так, что можно разглядеть длинные и подрагивающие ресницы во сне, едва заметный шрам выше брови, и гладкую на ощупь, нежную кожу лица. Тэн, конечно же, проводит по ней кончиками пальцев, стараясь прогнать подальше мысль о том, что время как песок убегает, и, в конце концов, все исчезает. Читтапон старается запомнить каждую деталь, каждую казалось бы мелочь, но сейчас такую важную. — Мы будем как Инь и Янь. Хансоль свои обещания всегда держал, он был слишком идеальным в таком не идеальном мире, таких прогнивших и испортившихся насквозь людей. Вот кажется закроешь глаза и не увидишь больше, слишком страшно, и это несомненно хуже всех тех болей через которые ему приходилось проходить каждый день. Почему-то боль где-то слева мешает в полной мере насладиться таким определенно важным моментом. Это сейчас и здесь, и Читтапон постигает простые истины: он наконец дышит и учится ценить, не откладывая на потом и когда-то. Он задирает рубашку и удивляется тому, что видит, потому что слишком глупо как-то и непонятно. Ровно на шестом ребре выцарапана черная буква английского алфавита, а чуть ниже надпись на латинице, и конечно же Тэн знает значение. Шестое ребро. J Carpe diem (лови момент) Хочется чесать, пока надпись не перестанет так жечь, хочется пройтись по неровному участку кожи стирательной резинкой, стирая, будто это чьи-то шалости и вообще просто маркером порисовано, но единственная актуальная мысль, вертящаяся на задворках сознания не становится уж такой внезапной или неожиданной, скорее наоборот. Тэн сходит с ума вместе с этим миром, и кажется это логично, потому что он уже в больнице и называет всяких несуществующих людей звездами, а может и Хансоль плод его воображения, просто идеализированная выдумка? Клонит в сон, а веки сами по себе, будто повинуясь желанию кукловода закрываются, вот только боль впервые другая, болит не как прежде. J Jaehyun, Jung Hansol, Jonhny. Тэн медленно, никуда не торопясь, очень надеется оттянуть время своего пробуждения. В груди возникает странное предчувствие, и он ожидает чего-то такого, чего бы никогда не хотел бы почувствовать или наконец осознать. До последнего он ведет борьбу с самим собой, стараясь вырваться из уз крепкого и тревожного сна, так упорно не желающего отпускать парня, вцепившись мертвой хваткой, но на равне с этим ему хочется сдаться в лапы слишком уж чарующего забытия и больше не просыпаться. Несколько секунд, взмах ресниц, взгляд куда-то вверх, то ли к потолку то ли ещё дальше, к самому небу, все тот же запах лекарств, которыми обычно больницы пропитаны от и до и такая привычная, но отнюдь не желанная пустота. Тэн учащенно дышит через рот, будто бы к его ноге привязали, минутами раньше или даже длительными, мучительными часами, железный груз и кинули глубоко в океан, опуская на самое дно, где никто не найдет. Взгляд устремляется в окно, на небо, которое сегодня нежно-голубое, кажется без единого облачка, а солнце поселяется на лице Тэна, щекоча своими лучами каждый оголенный участок тела: погода наверно просто чудесная. День призывает радоваться жизни, встать с постели и творить-творить, делать необдуманные поступки без сожалений, но Читтапону резко не хочется ничего. Жизнь будто бы проходит мимо него, но почему-то не хочет относиться и к нему самому, указывая на все прелести её бытия. В горле стоит непонятный ком чего-то такого неоднозначного, то ли от обиды на самого себя, что не удержал, упустил, то ли от обиды на весь мир во главе с Хансолем, таким идеальным, что возникает легкое чувство тошноты, себя всё-таки не обманешь. С виду парень кажется спокойным, сидит, прижавшись спиной к подушке, как по струночке, но смотрит все так же в окно, будто затерявшись меж двух миров, но абсолютно точно игнорируя реальность. Внешнее напускное спокойствие производит дисбаланс с внутреннем состоянием, близким к новому срыву, такому неминуемому. Дверь открывается, и ко всему прочему прибавляется ещё и нежный едва ощутимый запах только сорванных цветов лаванды и аромат свежесваренного кофе. Все слишком нереально, чтоб быть правдой, но аромат плотно заседает дымкой в легких и пульсирующими воспоминаниями где-то слева в груди, поднимаясь и вверх, к головному мозгу. Очередные галлюцинации, воспаленные до предела воспоминания, частые кошмары, да? Плеча касается ладонь, теплая, как обычно, и Тэн следуя порыву поворачивает голову и бросается на человека стоящего рядом. Читтапон вырывает иглу из своей руки, откидывая небрежным движением её в сторону и обвивает чужую (слишком родную уже) шею в кольце рук, утыкаясь кончиком носа во впадину между ключицей. Если умереть от удушья запахов, то только таких, вдыхать и вдыхать, до темных кругов перед глазами, оставляя горчащий вкус на кончике языка: не выдыхать. Пахнет весной, таким любимым и столь привычным кофе и слишком уж излюбленными цветами, так плотно засевших в кору головного мозга, прилипшее как жвачка, без возможности отодрать. Хансоль в кольце рук слишком реальный, не выдумка, не сон, не галлюцинация, а правда, самая настоящая, и он делает разрез где-то прямо по центру мерно бьющегося сердца. Из глаз почему-то вытекает влага и на вкус она солёная ровным счётом такая же, как мёртвое море. Тэн тоже мертв, вот только с Хансолем жизнь внезапно пробуждается, подобно приходу весны, и если изо дня в день умирают люди в разных уголках земли, то Читтапон воскресает, а в том самом месте, где рана прямо по центру, прорывается росточек, символизируя начало жизни, начало новой жизни. — Ты пришёл, — выдыхает Читтапон в шею и не может даже осознать и принять тот факт, что это наверно самый счастливый момент в его жизни. Плечо Джи насквозь мокрое. — Я думал, ты больше никогда не придешь, я боялся, Хансоль, — кажется ещё чу-чуть и Хансолю нечем будет дышать, и вместе они сделают вдох, не имея право на выдох, и потом снова все с начала. — Как ты мог так подумать, — Хансоль гладит парня, что еле ему до подбородка достаёт, и хочет защитить и прогнать все эти тревоги прочь из головы Тэна. — Ну не плачь, пожалуйста, — он поднимает подбородок Читтапона и смотрит на радужку глаз, что сегодня, именно сейчас поменяла цвет на насыщенно-карий, и так чарующе отражает блики солнечных лучей. Если уж совсем долго присматриваться, то можно даже разглядеть маленькую радугу на её дне. Тэн в ответ упрямится и не находит места безопаснее, чем рубашка Хансоля, в которой бы он, не больше не меньше хотел бы провести вечность. Хансоль на его действия только усмехается и улыбается, будто и для него весь мир идеальный, а его объятья для Тэна — спасение от всех бед. Он создает оболочку, отгораживая его, Тэна, от всего негатива. — У меня нет мази и пластыря, но ты же все равно поможешь мне, да? — бурчат ему в ответ. Все так, как и должно быть, Читтапон в этом даже не сомневается. Росточек пускает корни прямиком в сердце и опутывает ими каждый сосуд, а где-то ровно на шестом ребре пощипывает, заставляя испытывать противоречивые и пока не совсем ясные чувства. Тэн жует зеленое яблоко, которое с утра любезно принёс Хансоль, и смотрит на свои белые носки, отмечая тот факт, что белый цвет теперь один из его самых не любимых. Появляется такое предположение, что больницы, будто специально оснащают таким ярким, ослепляющим светом, а стены красят в белоснежно-белый. Палитра цветов разнообразна, слишком много вариаций, но из всех цветов они выбирают именно белый, что, кажется, уже мерещится везде. Живот урчит, просят как бы добавки, но по прописанному врачом лечению, ужин давно съеден, а нужные лекарства приняты, дело за здоровым сном для скорейшего выздоровления. Тэн и сам удивился, когда смог съесть маленькую порцию рисовой каши с овощами, при этом не испытывая уж такого сильного отвращения. При поглощении пищи, естественно, присутствовал врач, поспешно что-то записывая в своем личном блокноте, изредка бросая взгляды и на самого Читтапона, как бы контролируя процесс, но не вмешиваясь. Нервная анорексия — болезнь знакомая многим, но не каждому. Тэн с ней знаком непосредственно. Всё, о чём думает Тэн в последнее время, это желание почаще видеть Хансоля, обнимать, убеждаясь в своём источнике тепла и надёжности. Вот так кардинально меняется мышление, когда есть, оказывается, для чего жить. А жить Читтапону теперь есть для чего и для кого. Он полон энтузиазма и решительности, а во всём остальном ему поможет Хансоль, Тэн в этом даже не сомневается. Даже если всё будет идти как-то не так, напрочь перечеркивая всё хорошее, даже если будет тяжело продолжать и, кажется, даже не возможно, нет, больше никогда он так просто не подастся слабости. С Джи приходит осознание, что жить надо и нужно, и за все в этом мире надо бороться, как бы сложно не было, на сколько вершин бы не приходилось забираться, руки и ноги в кровь, стирая кожу везде, через пот, бесконечные, казалось бы, слезы и утерянную надежду. Джи Хансоль — вера, надежда и любовь, все в одном, больше не страшно. Подобно какому-то странному чувству Читтапон поворачивает голову и не на шутку пугается присутствию постороннего человека в палате. — Как ты себя чувствуешь, тебе уже лучше? — заглядывая в глаза, пытаясь найти там ответ на интересующий вопрос, он очень удивляется, когда не встречает толики ненависти или неприязни, а только удивление. От прежнего Со Ёнхо ни следа, забавно. — Мне уже лучше, спасибо, — звучит ему в ответ и второе важное решение, которое принимает Тэн на пути к новой жизни это — прощение. Он больше не злится и вовсе не сердится, тем более чувствует, что и сам Джонни предпринимает попытки измениться в лучшую сторону, каждому ведь нужна поддержка в стремлении стать лучше? Тэн все также наивно спешит творить добрые дела. — Ты надолго здесь? — Я думаю надолго, но хочу поскорее домой, — он протягивает Ёнхо такое же, как и у него самого, яблоко и неловко улыбается. — Спасибо, — забирая из рук Читтапона, Джонни невзначай проходится пальцем по ребру ладони, и в боку начинает невыносимо жечь. В чём причина таких странных реакций организма, Тэн не знает, но чувство будто кожу живьем режут без всякого наркоза, больно. — У тебя что-то болит, может врача позвать? — Со растерянно бегает глазами по закушенной губе Читтапона, и уже вскакивает со стула, как рукав его рубашки хватают пальцы и останавливают на полпути. — Не надо, — мягко отвечает Тэн, расслабляясь и чувствую некую легкость, что на самом-то деле несвойственно этой ситуации вообще. Боль, как резко, появилась, также резко и исчезла, оставляя после себя лишь покалывание. Взгляд падает на шею Джонни, подвисая ненадолго, но не замеченным самим Енхо это не остаётся. — Что-то не так? — потирая то самое место, куда так зачарованно вглядывался Читтапон мгновенье назад, интересуется Со. — Да нет, вроде все нормально, — неуверенно отвечает он, но быстро меняет тему на другую. — Так почему ты тут, у тебя какие-то проблемы со здоровьем? Время-то позднее, к посетителям уже не пускают, а тебя, на удивление, не выгоняют из моей палаты. — Я к тебе пришёл, — честно отвечает, отводя взгляд, будто бы Джонни умеет быть робким и застенчивым, — проведать. Тэну смешно от их ночных бесед, но почему-то в душе растекается тепло от мысли о том, что его пришли проведать, и не просто кто-то, не Хансоль конечно, но сам Джонни, которому вообще-то абсолютно плевать. Предпочитая игнорировать навязчивые и, наверно, не совсем уместные сейчас мысли, он лишь наблюдает. — Спасибо, мне приятно, — без издёвки, сарказма или иронии, а откровенно о том, что на душе, и милая, слегка уставшая улыбка. — Ты прости меня, я не принёс ничего с собой, но я обещаю заглянуть к тебе завтра и принести чего-то вкусненького, ты же не против? — Тэн мотает головой из стороны в сторону и не может не позволить дать своему сердцу немного растаять. — Ну только, если ты будешь следовать рекомендациям моего лечащего врача, иначе всё моё лечение напрасно, — Читтапон пожимает плечами и зевает, тут же прерывая ладонью рот. — Я буду очень стараться, — он говорит это серьезно, понимая о чём говорит Тэн, а после смягчается и заправляет прядь за ухо, вставая со стула и хрустя костяшками. Они смотрят друг другу в глаза ещё несколько минут, сбиваясь со счета и опрометчиво думая, что прошло всего лишь несколько жалких секунд. — Ну я тогда пойду, — Ёнхо направляется к двери и оборачивается, чтобы ещё раз посмотреть на такого уютного, милого и сонного Тэна, всеми силами пытавшегося не уснуть. Сердце на долю секунд, таких коротких, но ощутимых, останавливается, а потом снова бьется, как прежде. — Тэн, — Читтапон вдруг оживляется и смотрит, — прости. Он не сразу понимает о чём тогда говорил Джонни, но закрывая глаза, он глупо улыбается, сам не понимая, что это за перемены настроения и почему организм выдаёт противоположные реакции тем, которые должны быть. Возникает слишком много вопросов, но желание дать волю чувствам расправляет крылья, и он засыпает. Хансоль заходит изредка, но уж точно жертвуя всем, своим сном, отдыхом и даже порой работой. Тэн замечает тёмные круги под глазами и даже не до конца открытые глаза после мизерных и ничтожных часов сна, а дальше потрескавшиеся губы и зубную пасту капелькой застывшей на щеке. Когда дело касается Джи, Читтапон слишком внимателен, до каждой делали, до мелочей, как какой-то учёный преданный своему изобретению, на которое тратит большую часть своей жизни. Он знает о нём всё и даже больше, он становится одержим. Игнорировать внешний вид друга совсем не хочется, хочется подарить ответное тепло, как Хансоль всегда делал, когда это было крайне необходимым. — Хансоль, — первое что он говорит, когда Джи заходит в палату в коротком для него больничной халате, едва держащегося на его плечах, и случайно ударяется локтем об деревянную дверь, Тэн на это лишь посмеивается. Почему-то в последнее время хён для него как большой ребёнок, явно перегоняющий своих одногодок в развитии. В голове бегают жирафы, красивые, с невероятно длинными шеями и пятнистой окраской, и где-то среди них всех есть и Хансоль. Потому что сейчас он слишком похож, цветом волос, глаз и длинными ногами. Это так забавно думать о нём в таком в таком русле. Сам Тэн лишь путник, томящийся в этом знойном дне и сидящий под деревом, так заинтересованно наблюдающий за животными. Ассоциации с Хансолем такие уютные, что хочется держать его с собой вечность, чтобы даже при смене сезона, не приходилось натягивать на себя бесчисленное количество одежды, зачем, если есть Джи Хансоль? В этом не будет никакой необходимости, Тэну и так хорошо, да так, что кажется лучше уже не будет. — Иди сюда, — он похлопывает по месту рядом с собой. — Привет, Тэн, как себя чувствуешь? — как всегда задает вопрос Джи. Лба касается едва прохладная рука и отодвигает блондинистую чёлку в сторону, а потом пальцы сплетаются с другими пальцами. — Я вот хорошо, врачи говорят иду на поправку, — и правда тон кожи стал здоровее, глаза живыми, и даже появились лёгкий румянец. — А ты вот, не очень. Хансоль, я хочу, чтоб ты отдохнул, а не мучал себя, приходя ко мне. Мне правда намного лучше, а ещё лучше для меня будет, если ты будешь в порядке, — слегка настороженно Тэн поглядывает на Джи. — Тэн, я в порядке, — пытается переубедить парня Хансоль, и улыбается, но подобие улыбки какое-то надломное и измученное. — Хансоль, ну пообещай мне, пожалуйста, — решает идти другим путем Читтапон и включает своё обаяние. Раньше помогало. Он обвивает шею Джи и прикасается губами к щеке. Самый действенный метод, и Тэн умело им пользуется, потому что видеть таким друга не хочется, и знать, что в большинстве всего, он — главная причина. — Хён, ты для меня всё, послушай меня хоть раз. Его стены подрываются бомбой и взлетают в небо, оставляя в воздухе летать пылинки, ничтожные остатки. Хансоль лениво качает головой и утыкается носом в черные волосы Читтапона, вдыхая и для себя такой нужный, уже слишком необходимый для жизни, аромат. Парное, инь и янь, одно целое и море понимания, в котором можно утопить все печали.