Рассказы

Я всегда понимал, что если ты влюбляешься – это может кончиться плохо. А когда с тебя хотят содрать кожу сотни группировок по всему миру – это точно кончится плохо. Меня рассекретили, Грегори. Один наш сотрудник вчера не выдержал пыток, и теперь они знают, кто виновен в их неудачах. Я бы их не боялся, я могу за себя постоять, но если они узнают, какое значение для меня имеет инспектор Скотленд–Ярда, они возьмутся за тебя, и это будет настоящий ужас... Как думаешь, сколько мне понадобится времени, чтобы нарушить свои обещания Британии? Ты даже не представляешь, как долго я пытался привести себя в порядок, после того, как понял, что привязываюсь к тебе, но, похоже, не выйдет. А сейчас, когда ты шлёшь мне СМС и наконец-то признаешься, что сходишь с ума каждый раз, когда меня видишь, я не могу ответить ничего другого. Вот эти слова я ждал. И они преподнесены мне, как издевка судьбы. И я пишу тебе, что не приветствую твоих чувств, что для меня это чуждо, и еще пару настойчивых фраз, чтобы ты точно ко мне не совался. Конечно, ты даже и не подумаешь, что это может быть ложью, ведь я больше похож на снеговика, чем на человека. Снеговики не плачут, им не бывает больно, так почему тогда мне больно, а, Лестрейд? За тебя, потому что я оставляю тебя с этим. Потому что я знаю, что сейчас ты наплюешь на все, пойдешь домой и будешь методично запивать мой ответ, ты будешь топить, убивать свои чувства, я могу это увидеть, если подключусь к камерам в твоей квартире, и я так хочу, чтобы у тебя это не получилось. Чтобы когда я вернусь, у тебя осталась хотя бы ненависть, ее можно превратить в любовь. Только не пустоту. Не смотри на меня пустыми глазами, когда я приду к тебе, хорошо? Я только улажу свои дела и опять приду, могу даже зонт не брать, хочешь? Ну а пока, я напишу тебе ответ, холодный, равнодушный и, надеюсь, у меня еще будет возможность извиниться. Около двух часов дня Грегори Лестрейд получил ответ на свое СМС. Разочарование его было настолько же сильным, насколько сильно билось его сердце в ожидании этого ответа. По инерции подхватив пальто, он вышел из своего кабинета. День бы все равно не задался. Как и следующие три, во время которых он лежал на диване, прибитый странной апатией, и тем, что где-то посередине между ненавистью и тупым опустошением. Но сначала Грег напился. На работе он сказал, что заболел, и так, действительно, было. На четвертый день он собрался и, напевая про себя незатейливую мелодию, которой пытался перебить поток въедающихся мыслей, пошел на работу, стараясь владеть лицом. Это ему удалось, и удавалось всю следующую неделю, когда он до обессиленности, до головной боли улыбался, обменивался фразами с сотрудниками и покупал пончики в обеденный перерыв, чувствуя, что от разросшейся внутри него пустоты даже есть не хочется. Через пару недель это чувство пустоты стало обыденностью, он мог совмещать его с просмотром бейсбола по пятницам и азартом от расследования дел, но чувство не исчезло. А еще через некоторое время Лестрейд узнал, что Майкрофт Холмс был убит во время одной из операций. Они шли вместе по узкой улочке, залитой солнцем. — Знаешь, я ведь действительно волновался, чтобы ты не сделал чего-то непоправимого, пока меня не было. Не вернулся к жене, не завел себе новую, не набил на заднице татуировку «Пошел к черту, Майкрофт Холмс». Лестрейд прыснул и ткнул его в бок: — Майкрофт Холмс шутит. Кто бы мог подумать. Майкрофт повернулся к нему, коварно улыбнулся и прошептал на ухо: — Я не только шутить умею, дорогой инспектор, — у Лестрейда расширились глаза. — Нет, у тебя сегодня точно хорошее настроение. — Так и есть. Хорошо быть мертвым, — Лестрейд состроил гримасу. — И прошу, не произноси здесь «Майкрофт Холмс», я очень не хочу повторений. — Ладно. Зайдем в ту пиццерию, что я видел вчера? — Я за более здоровую еду. — Я знаю, но поедим мы пиццу, — ответил Лестрейд и непринужденно зашагал, держа за руку Квентина Сейтина. Сейчас его звали так, а прогуливались они по улицам Венесуэлы. Неизвестно, куда в следующий раз отправится Майкрофт, и как его будут звать, прежде чем он сможет обосноваться где-нибудь насовсем. Но Лестрейд знал одно точно: они еще увидятся, и не раз.