Lost

      Морально затасканное тело медленно спускается по двери собственной комнаты. Он присаживается на корточки и упирается головой на бесчувственную древесину. Трясущиеся руки закрывают глаза, и горячий вздох обжигает кожу запястий. Голова буквально кружится от каждой новой волны эмоций, не давая сосредоточиться на мысли, отвлечённой от произошедшего пару часов назад. Внутри ярым пламенем горит воспеваемое сотней писателей чувство, и каждый раз его тушит колющий страх.       Стас еле дышит, Стас еле думает, он вообще еле существует в настоящем времени. Он будто застрял где-то в том самом моменте, когда Игорь был так близко. Он создал петлю времени в своей голове, возвращая себя к секунде прикосновения их губ, к горечи, которая осталась осадком, после этого, казалось бы, неправильного действия.       Стас не считал, что стоит зацикливаться на вещах, которые чаще всего коробят молодых людей, попавших в какую-то подобную ситуацию. Он не раздумывал над тем, что это неправильно, он ни секунды не мыслил, что это фальшиво, его больше всего волновало то, насколько долго продлится это. Эта куча нестихаемых до боли режущих чувств, что они дают ему, какие они? Стас никогда не думал о будущем, но теперь почему-то ближайшее будущее его сильно волновало. Может, поэтому он и пытался остаться в той петле времени, может, как раз-таки потому, что после этого всё перевернулось с ног на голову. Теперь уже всё точно будет по-другому, Стас не привык к вещам, на которые он не может забить болт. С ним такого не было - вот, что было самым страшным.       Конченкова пугала влюблённость. Первая, настоящая, искренняя и даже взаимная, пусть, она и была к индивидууму его же пола, это было совсем не важно. Важно было то, что он понятия не имел, что с ней делать. Он не влюблялся, он просто не умел. Для него это было сравнимо с адронным коллайдером: он знал, что такая вещь существует, он попросту понятия не имел, как это работает. Он убирает руки от лица, медленно затуманенным взглядом оглядывая каждый палец, проходящая по ним дрожь выдаёт волнение. Это почти эмоциональный срыв. Конченкову непривычно ощущать что-то так сильно. В большинстве случаев он забивает хер, толстый и длинный хер, он абсолютно ничего не чувствовал, когда толкал дрянь, редко что-то ощущал, когда доводил маму до слёз, редко девочки сводили его с ума до бессонных ночей, даже не редко, скорее никогда. Для него все эмоции сводились на нет. «Живу, да и живу» – вот что было в его голове, подростковые страсти и вечные душевные порывы этого возраста его не заставали. До поры, до времени, как говорится.       Игорь - причина всех бед. Но это была не та причина, от которой хотелось бы избавляться, это была не та беда, которая могла рассосаться. И Стас приобретал медленное понимание этого при взгляде на свои дрожащие руки. Но характер и привычка побеждали, процентов так на 70, поэтому он насильно заставил себя выйти из временной петли и быстро, будто впопыхах встал с пола, моментально подойдя к кровати. Взгляд так и тянулся к завешанному серым полотном мольберту, стоящему в углу комнаты. Желание взглянуть на портрет было, как желание покурить - очень сильным и неисчерпаемым, но Стас самоуничтожался, заставляя себя отвернуться к стене, быстро переодеваясь.       Отрешённость от окружающего мира в этом случае не помогала. Она сковывала в образовавшемся чувстве, заставляя мысленно взвывать от потерянности и от стен, которые окружили со всех сторон, устремляясь в небо. Разбить их было сложно: лишь только зря стирать кулаки в кровь. Но лезть наверх бесконечно долго и безрезультатно.       За дверью послышались голоса - приехали родители. Стас быстро прилёг на кровать, притворяясь спящим, чтобы его не донимали лишними вопросами. Минут через двадцать мама тихо открыла дверь его комнаты. Убедившись в том, что сын якобы спит, она тепло улыбнулась и бесшумно прикрыла дверь. Стас лежал, не двигаясь около получаса. Он бы мог заснуть, но сон почему-то никак не хотел забирать его в свои пучины. Конченков долго пялился на стену, иногда поглядывая на свои руки. На стену, а потом на руки, на стену, на руки, и так до рубежа безумия. Но, не переступая его, он, тихо выдохнув, встал с кровати, когда за стеной, вроде как, всё утихло.       Есть совершенно не хотелось, что плохо, потому что Стас за последнюю неделю потерял килограмма два. Если бы он был не таким худым, то это было бы нестрашно, но к сожалению, потерянный вес сразу отразился на лице: и без того выделяющиеся скулы стали ещё острее. Хоть есть и не хотелось, во рту сильно сушило, поэтому Конченков отправился на кухню. К его удивлению, мама ещё не легла в кровать после долгой дороги. Она тихо сидела за столом, внимательно набирая сообщение на смартфоне.       – Ой, я, наверное, тебя разбудила, – тихо сказала она.       – Ничего страшного, – хрипло ответил парень, проходя к холодильнику и доставая оттуда охлаждённую бутылку с водой.       Женщина молча провела его взглядом и уткнулась в смартфон. Стас был рад, что она сейчас не начала рассказывать про их приключения за городом, в бабушкином селе. Не то, чтобы он не хотел слушать, просто делать это сейчас - было бы ему в тягость.       – Что делал без нас? Я смотрю, холодильник пустой. Ты, как всегда, ничего себе не покупал? – к великому сожалению Стаса, начала расспрашивать мама.       – Угу, – буркнул он. Утолив жажду, он трясущимися руками поставил бутылку обратно. Было очень сложно привыкнуть к этому новому комку, сжимающимся где-то между лёгких и задевающему желудок. Стас чувствовал что-то подобное при мыслях об Игоре и раньше, но не до того, чтобы у него дыхание перехватывало. «Бабочки в животе? Только если с ножами вместо крыльев» – думал про себя парень.       – У тебя всё хорошо? – обеспокоенно спросила женщина, обводя взглядом поникшую фигуру сына.       – Да, – коротко кинул тот.       – Точно? Ты какой-то не такой, – у неё болело за него. Стас совершенно поменялся, лет так в тринадцать он постоянно рассказывал маме всё и обо всём. Даже когда начал курить рассказал, они часто говорили, что было редкостью в отношениях между матерями и сыновьями, но чем взрослее Стас становился, тем меньше он уделял ей времени. Смириться с этим было сложно, но женщина была достаточно понимающей. Хотя ощущение, что в последнее время её сын был будто просто сожителем, который редко бывает дома, её не покидало.       – Всё хорошо, мам, – у Стаса даже не было сил выдавить из себя улыбку. Он подошёл к ней и нежно поцеловал в макушку, – я люблю тебя.       Он скрылся в коридоре, оставляя женщину в вечных размышлениях о том, где же она упустила момент его колоссальных изменений.

***

      Пока Стас поднимался в лифте, его непроизвольно посещали мысли о том, как он сейчас встретит Игоря. Момент, когда они попрощались последний раз - был самым неловким моментом жизни Стаса. Когда Стас медленно разорвал поцелуй и приоткрыл глаза, исподлобья взглянув на Игоря, он понятия не имел, что говорить. Он пару секунд просто пялился в его голубые глаза и неуверенно держался пальцами за шею. Но когда в его голове что-то щелкнуло, а сердце забилось с новой силой, он быстро отстранился от парня, отступая на шаг и опуская взгляд куда-то в сторону. Всё, что он смог выдавить сбивающимся тоном это « Родители приезжают», на что Игорь суетливо ответил «Конечно». После, Стас, как-то шатаясь, прошел в коридор, а Лавров хвостиком отправился за ним, пока Стас одевался и дрожащими руками зашнуровывал кеды, они пару раз столкнулись в узком помещении и оба пробормотали нелепое «Извини». Стас встал перед Игорем, намереваясь что-то сказать, но на языке ничего даже не крутилось, потому Игорь выдавил из себя хриплое «пока». Стас кивнул и развернулся к двери. Лавров снова засуетился и, немного его отодвинув, открыл дверь, нечаянно наступив Стасу на ногу. Ничего более неловкого и нелепого Стас не мог припомнить. Страсть страстью, поцелуи поцелуями, но что делать, когда это прекращается? Ох, как Конченкову было сложно.       Оказавшись перед квартирой Яниса, он в сотый раз выдохнул и неуверенно нажал на кнопку звонка, после чего сто раз пожалел, потому что явно был не готов находиться с Лавровым в одном помещении.       – Блять, Стас, хули так долго? Давай, заходи, – Янис раздражённо схватил парня за локоть, проталкивая в квартиру. Тот даже ничего не успел сказать. Когда Конченков очутился в помещении, он оценивающе посмотрел на Яна, который палил в экран своего мобильника. Он стоял в одних трусах и какой-то подранной домашней футболке, зато его вечный атрибут в виде снепбека привычно красовался на короткостриженной голове.       – Договаривались на четыре, я всего на полчаса опоздал, – снимая с себя толстовку, кинул Стас.       – Время - деньги, – усмехнулся Ян и сунул Стасу свой телефон. На экране был текст нового трека, как понял Конченков, он прямо с порога стал внимательно вчитываться в каждое слово. – Ну, как оно?       – Честно? – приподнимая бровь, спросил Стас.       – Да не пизди, конечно же честно,– быстро проговорил парень.       – Говно, ты можешь лучше, но бит, который ты вчера присылал, вполне может спасти.       – Ой, иди в пизду, – буркнул Янис, вырывая из рук парня мобильник. Стас засмеялся, Янис очень часто говорил, что Стас не прав по поводу его треков, но, в конце концов, всё-таки прислушивался к его мнению и следовал советам. Стас прошел за Янисом в зал. С каждым шагом он чувствовал, как сердце предательски начинает вырываться из груди, нужно было успокоиться, но это было не так легко, как могло бы показаться.       В зале, удобно умостившись на большом кресле, сидел Лавров. Он упрямо пялился в телефон, даже не подняв взгляда на пришедших парней. В другой его руке находилась банка какого-то недорогого тёмного пива. Стасу было плохо от ощущения того, что Игорь его просто не заметил, но он мысленно переубеждал себя в том, что это специально. И это так и было.       Лавров, сделав отсутствующее выражение лица, беспорядочно нажимал на разные иконки на экране мобильника. Он абсолютно не хотел встречаться взглядом с карими глазами. Этот глубокий ореховый цвет, о котором он мог бы говорить ночи напролёт, мог вывести его из этого нагнанного им самим спокойствия. Но это было ему не нужно. Внутри Игоря играло яркое «нет». Он знал, что будет только хуже, если он даст себе волю, он знал, что всё это приведёт только к полному разрушению Стаса, а его самого загонит в апатию. Даже если бы кто-то знал, никто бы не мог объяснить, откуда у Игоря были подобные предположения, Игорь просто считал, что он зря сорвался, что это того не стоило. Но назвать это ошибкой он не мог даже мысленно: когда человеку хорошо, какие бы последствия это не несло, ему не то, что не просто от этого отказаться, ему просто сложно даже признаться, что это неправильно. И неважно, что это: власть, алкоголь, наркотики, женщины или большеглазый короткостриженный худощавый парень. Игорь даже представить себе не мог, насколько он ошибается.       Стас скрепя сердце проходит мимо него и садится на большой диван, закидывая на него длинные ноги и обнимая колени руками. Слишком. Много. Эмоций. Для Стаса это слишком, чересчур, через край, доверху, просто дохуя эмоций. Ему не нравится, он хочет забыться, нажраться до бессознательного состояния или накуриться, чтобы залипнуть часа так на четыре или закинуться какой-то лютой хуйнёй, чтобы летать, а не думать, слушая биение органа, отвечающего за разгонку крови по организму.       Янис начинает говорить, но его голос играет помехами, как на старом радио. Он рассказывает что-то с энтузиазмом, разгуливая из одного угла комнаты в другой, но Стас снова погружается в недавно приобретенный вакуум, рассматривая стену напротив себя. Всё это время его довольно заметно прожигает взгляд Игоря. Лавров не верит в то, что он не в состоянии контролировать подобное, так не должно быть, строго выведенный план, разложенное по полочкам будущее - всё рушится из-за одного единственного пиздюка, который зацепил. Остался якорем в бесконечно глубоком океане, каким-то образом добравшись до дна.       – Стас? – нагнувшись прямо перед лицом парня, говорит Ян. Конченков дёргается и опускает ноги с дивана. – Ты чё, залип? Я тут тебе вообще-то на фит предлагаю залететь, – Стас глупо моргает, всматриваясь в лицо Яниса напротив, а потом, сглатывая, машет головой.       – Фит? – заинтересованно спрашивает Игорь. Стас поворачивается и ловит его взгляд. Они как колючий репей цепляются за глаза друг друга и смотрят, не отрываясь. Молнии летают в воздухе от напряжения, Бадуров это очень быстро замечает и отходит от Стаса, складывая руки на груди и оглядывая обоих парней.       – Он что, тебе не говорил? – удивлённо спрашивает Ян, разрывая недолгую тишину. Игорь не отрывает взгляда от Стаса, что вполне взаимно, они будто играют в гляделки без определённых правил. – Вы - два сапога пара, ахуенное дерьмо делаете и оба об этом молчите. Это вам нужен фит, – парни отвлеклись, посмотрев на Яна, – друг с другом, – добавил Бадуров, улыбаясь, - Стас отвернулся от него к окну и, казалось, совсем онемел. Игорь, к его удивлению, засмеялся, прикрывая глаза ладонью, Стас обернулся, и Лавров больше не делал виду, что его не замечает и не смотрел как сумасшедший в глаза, он просто тепло улыбался, оглядывая напряжённое лицо Конченкова.

***

      Игорь слегка подрагивающими руками проворачивает ключ и заводит машину. Стас, сидящий рядом, на пассажирском сиденье, смотрит на носки своих новеньких кроссовок, которые недавно ему пришли. Он только из душа, на нём чистая, ещё пахнущая порошком одежда и белая кепка supreme, которую доставили вместе с кроссовками. Удивительно, что пара новых вещей, горячий душ и чистая футболка могут заставить чувствовать себя обновленным. Лавров аккуратно выводит машину на дорогу и бросает взгляд на рядом сидящего друга.       – Пристегнись, – бросает он. Стас помнил много моментов заботы Игоря, но сейчас он стал её замечать в самых маленьких её проявлениях. Он беспрекословно выполняет его указания и устремляет взгляд на поток машин впереди.       Плохое предчувствие на душе: у Конченкова раньше такого не было. Очень-очень странное ощущение, к которому тоже стоит привыкнуть. Стас словил себя на мысли, что неделю назад он будто проснулся. Было чувство, будто до поцелуя с Игорем он обладал «эмоциональной тупостью», как он сам это называл, хотя определение было не подходящее. Кстати о поцелуях, отношения с Лавровым за последние дни вообще никуда не двигались, будто ничего и не случилось: они также проводили время вместе, болтали, переписывались и делали разные братанские штуки, как и раньше. Но Стас знал, что так, как раньше - уже никогда не будет, просто он ждал момент, когда изменения станут явными, но они почему-то не спешили. Никто не говорил о неловкости или тяготящем молчании, напротив, всё было как всегда, вот только ощущение недосказанности не пропадало, что было вполне ожидаемо. Лавров вообще вёл себя странно: он перестал смотреть на Конченкова, приглашал Диану на их посиделки, даже когда они были с Янисом, он очень видимо держал Стаса на расстоянии. Конченкову не хватало только нескольких порванных нитей, чтобы закричать ему прямо в лицо, а что именно, он не знал. Хотелось ударить Игоря за его спокойствие, за его равнодушие. Они будто поменялись местами, но Стас был мальчиком неглупым, и, когда он ловил на себе взгляд голубых глаз, он видел в них тоже самое, что и в тот злополучный вечер.       – Я знаю, о чём ты думаешь, – не отрывая взгляда от дороги, говорит Лавров. Стас смотрит на него с лёгким удивлением, сердце начинает биться быстрее, и он приоткрывает рот, но вместо слов из него выскакивает тишина, окутывая салон машины. Игорь бегло бросает на него взгляд и улыбается. – Наверное, заебался уже с нами бухать, – ехать на очередную тусу в круг малознакомых людей, было привычнее, чем завтрак.       Стас отворачивается, мысленно выдыхая. Он улыбнулся про себя и даже подумал о том, что понял фразу «ожидание страшнее смерти».       Но внутри всё равно жгло, неистово, больно и горько. Ожидание ожиданием, но если оно смешивается с какой-то наивной детской надеждой, оно действительно становится невыносимым. Ему начало казаться, что это синонимы, абсолютно равные по значению слова, разделять которые - было несовместимо для его внутреннего состояния.       – Не об этом, – тихо говорит Стас, отворачиваясь к окну. Погода сегодня не очень: всё серое, прямо под настроение, убогие дома, которые Стас любил всей душой, сейчас казались противными и чужими, всё казалось чужим, а в салоне автомобиля было тепло. Точнее, было бы тепло и уютно, если бы не Игорь. В этот момент он тоже показался чужим и холодным, как изрисованные граффити на кирпичных домах с побитыми окнами.       Игорь поворачивается к Стасу, когда они останавливаются на светофоре. Он оглядывает его профиль, в миллионный раз откладывая его грустный, задумчивый образ в память. Стас весь был, как этот город. Он им дышал, им пах, он был потерянным в нём, потерянным в себе, и Лаврову было, как никогда, плохо смотреть на это. Он был бесконечно уверен, что он прав, выстроив стену. Он не отдалялся, а просто не подпускал, считая, что это ради его же блага.       – Не всё так просто, как тебе кажется, – выдыхает Игорь, смотря на еле горящий красный свет.       – Думаешь? – очень искренне говорит Стас, внимательно оглядывая его лицо. Игорь цепляется за его взгляд и отводит глаза, сильнее сжимая руль. Хочется застонать от беспомощности, от того, что он не может ничего объяснить Стасу, потому что на деле сам-то толком не понимает, что тут такого невыносимо запретного или неправильного. – Я так не считаю.       У Стаса очень красивый голос, низкий для его возраста, он звучит, как игра на контрабасе: как-то вроде грубо, но ласкает слух. Игорь снова выдыхает, смотря, как красный цвет меняется на жёлтый.       – Но это именно так, – Игорь пытается закончить этот разговор. Уж лучше немое молчание, чем ноющее чувство в груди.       Стас долго смотрит на Лаврова, пытаясь добиться взаимного взгляда, но ничего не получает. Он ловит себя на мысли, что не понимает, что же он в нём такого нашел, но ответ на этот вопрос не находит, как и на миллион других. Стасу больше не горько, ему сыро и противно на душе. Снаружи серость, внутри - она же, а боль сменяется контрастной равнодушной злостью. На светофоре загорается зелёный свет, и Игорь трогается с места.       – Люди сами всё усложняют, – отворачиваясь обратно к окну, говорит Стас. Лавров ничего не отвечает, только с новой силой сжимает руль автомобиля.

***

      Привычная громкая музыка, привычный стакан в руке. Море девушек и пьяных парней. Янис в своей тарелке: он попивает какой-то «коктейль», как обозвала его чикуля, сделавшая его, и улыбается, рассматривая лица своих знакомых и малознакомых людей. Он ещё не пьян, не пьян настолько, чтобы клеить малышек изысканными фразами и не пьян настолько, чтобы просто подходить к ним, хватать за задницу и нарекать "своей" на одну ночь. Ян всех их любил, поголовно каждую. Крашеных, с большим количеством мейкапа, естественных, пышногрудых и не очень, жопастеньких и просто с милейшим лицом. Он действительно их любил, он влюблялся в них с первого взгляда, до состояния глупой эйфории. Только длилось это недолго - всего пару часов, максимум пару дней, вот такая у него была любовь. Но сказать, что она не искренняя и что она подталкивается только животными желаниями - было бы грехом. Потому что Янис любил, по-своему, специфично, но всё-таки. Любить всех женщин было для него привычно, сам бы он назвал себя кобелём, но чувства, которые он ощущал, были настоящими, так что он, возможно, и ошибался.       Кто-то прикасается сзади к его плечам, нежно их сжимая, и по лицу парня растекается довольная улыбка. Он оборачивается, готовый увидеть ту самую, свою избранную, ту девочку, которая сделает его счастливым, пусть и на одну ночь. Но, когда он открывает глаза, чтобы оценить свою сегодняшнюю возлюбленную, улыбка сползает с лица, и он недовольно оглядывает лицо брюнетки.       – Что с тобой? – смеётся Диана. Она тоже не пьяна, не настолько сильно, чтобы сознательно приставать к Бадурову. Ян усмехается своей мысли: чтобы приставали к нему, а не он - это удивительно.       – Ничего, – бросает он и ставит свой коктейль на стол, уже намереваясь отойти. Желание пить улетучилось быстрее, чем мужик, узнавший, что от него залетела какая-нибудь очередная тёлочка со вписки. Манахова хватает его за руку и разворачивает к себе, прижимаясь вплотную. Ян спокоен, но его нервный взгляд его выдаёт, тут так много глаз, которые впоследствии становятся грязными ртами разносящими слухи.       – Что ты делаешь? – раздражённо спрашивает он.       – Хочу с тобой потанцевать, – улыбаясь, отвечает она.       Янис выдыхает, закатывая глаза. С минуты на минуту должны прийти Игорь со Стасом. Он смотрит на Диану и на её уверенный игривый взгляд. Она красивая, больше, чем красивая, она идеальная. Пухлые губки, большие глаза, ровный носик, всё очень умело подчеркнуто смелым макияжем, она так близко, только руку протяни. «Чертовски хороша» – думает Ян. Влюбился ли он сейчас в неё - вопрос закрытый, потому что это определённо «да». Но ведь Янис любит не так, как все. В нём начинает играть какая-то злость на самого себя и на девушку, которая уже закинула тонкие руки ему на шею, как кошка, вглядываясь в карие глаза.       Парень резко хватает её за запястье и тащит за собой в пустую комнату, которую он уже присмотрел для себя и своей той самой. Диана в недоумении, он грубо проталкивает её в тёмное помещение и прикрывает дверь. Комната чересчур заставлена вещами и мебелью: диван, два кресла и стол возле окна совсем не смотрятся друг с другом, хотя, кого это волнует сейчас.       – Ты можешь мне сказать, зачем? Зачем ты это делаешь? Это весело или как? – Янис зол, это на него совсем не похоже, кажется, из него повалит пар, прямо, как в тех мультиках. Он подходит к Манаховой слишком быстро и неожиданно, та упирается бёдрами в стол, хватаясь за него руками в лёгком испуге.       – А что не так? – говорит девушка, тут же став в миллион раз смелее, чем пару минут назад.       – Что не так? – усмехаясь, спрашивает парень. Он наклоняется к ней, чтобы заглянуть в глаза. – Всё, блять, не так. Ты девушка моего лучшего друга и вообще … – Ян замолкает и отводит взгляд, переводя дыхание. Она так же выедает из него душу голубыми глазами, не оставляя ни грамма.       – Это вся проблема?…       – А этого тебе мало?! – снова смеясь, спрашивает Бадуров.       Диана молчит, вглядываясь в тёмные глаза. Янис смотрит на неё, неровно дыша. Янис уже её любил, всей душой, сердцем и телом. Слишком опасно, слишком много Дианы для Бадурова в один вечер, много быстрой любви, он пытается себя успокоить, свести на нет, но процесс запущен.       – Я же не железный, – спокойно говорит Янис. Ему как-то муторно от этого, даже голова кружится. Он не пьян настолько, чтобы терять рассудок, но пьянеть от неё он научился. За пару минут, но всё же.       – Так не сдерживайся, – тихо говорит Диана, приподнимая его опущенное лицо ладонью.       Янис смотрит на неё пару секунд, градус у неё слишком высокий, поэтому сразу бьёт в голову. И Бадуров хочет ещё, он хочет испить эту чашу до дна, и плевать, что в высохших лужах не видно звёзды. Он берёт лицо Дианы в свои горячие ладони и прикасается своим лбом к её, нежно водя пальцами по щекам. Они горячим дыханием обжигают кожу друг друга, и девушка подаётся вперёд, чтобы утонуть в этом всём. Янис срывается, он буквально впивается в губы Дианы, даже неприятно ударившись зубами, но плевать, его язык свободно и жестко переплетается с её, Янис не терпит, хватая её за грудь, от чего Диана стонет ему в губы, крышу срывает полностью. Бадуров подхватывает девушку, усаживая на стол, и раздвигает ей ноги, проходясь ладонями по внутренней стороне бедра. Дурацкое платье мешает, и Ян тянет его вверх, слегка приподнимая, его руки гуляют по её плоскому животу, спускаясь ниже, он резко проникает под тонкую ткань колготок и тёмных кружевных трусиков, лаская клитор. Диана стонет, выгибаясь навстречу, пока Бадуров покрывает поцелуями её шею, прикусывая кожу в некоторых местах.       Она откидывает его снепбек в сторону и кладёт руки на шею. Янис возвращается к её к губам с животной страстью, как будто только вернулся после армии. Поцелуи рваные, страстные, мокрые, Диана стонет сильнее, она хочет сдерживаться, опасаясь, что их услышат, но у неё не выходит. Ян проходится по половым губам и резко проникает в щелку, быстро двигая двумя пальцами, она царапает его шею и утыкается носом в ключицу, сильно её прикусывая. Третий палец входит также резко, по вторую фалангу, Диана откидывается назад, с её губ срывается сдавленный стон.       Янис второй рукой пытается справиться с глупым ремнем на своих джинсах, и ему быстро это удаётся. Он приспускает штаны вместе с боксерами, прикасаясь к своему возбуждённому члену, и размазывая выступившую смазку по всей длине. Слышится звук рвущейся ткани: тёмные колготки больше не будут пригодны для ношения, так же как и любимое нижнее бельё. Диана вскрикивает, когда Янис входит резко и полностью, по самые яйца, он придвигает её ближе к себе, грубо обнимая за талию, и закрывает рот рукой. Двигается он быстро, не щадя. Не давая даже почувствовать темпа. Янис не врёт в своих треках: член у него действительно большой, он трётся о стенки влагалища, что приятно до дрожи. Диана стонет ему в ладонь, парень слегка замедляется, заставляя облизать указательный и средний палец. Он смотрит ей в глаза. Горячо, мокро, дурацкие хлюпающие звуки отвлекают. Он достаёт до самой матки и Диана целует его, до крови прикусывая чужие губы. Так близко, так глубоко. Диана входит в его быстрый темп, он грубо сжимает её грудь, аж до боли, от чего она снова вскрикивает, подаваясь вперёд, насаживаясь на член.       Дверь в комнату отворяется, но Янису как-то похуй, он продолжает своё дело, сильнее придвигая Диану к себе, но она его останавливает и слегка толкает в грудь, он думает, что та испугалась зашедшего, поэтому берёт её лицо в свои руки, чтобы она успокоилась. Дверь с грохотом захлопывается.       – Эй, ты чего, положи на них…       – Нет, нет, Ян, это был… там Игорь, – Она упирается ему руками в грудь. У Яниса ступор, невероятный ступор.       Он выходит из транса и отстраняется от Дианы, пытаясь быстро натянуть на себя чёртовы джинсы и застегнуть ремень. Лавров, осуждающе взглянув на парочку, выбегает из комнаты. Девушка закрывает лицо руками и неровно дышит, Бадуров оставляет её одну, вылетая из комнаты. Музыка бьёт в уши, он бегает по комнатам, но Лаврова и след простыл. Мысли бурлят, как в адском котле, Бадуров выходит на балкон, доставая сигарету из пачки и нервно её подкуривая. Он поворачивается и видит рядом стоящего Стаса с опустошенным взглядом, глядящего куда-то вдаль.