Лето кошмаров

POV Азуши Это сон, я знаю, это — сон! Я была в теле старшей сестры Акатсу, в теле прошлогодней жертвы. Хоть это и был сон, но я чувствовала ее страх, панику, безысходность. Я чувствовала, как босые ноги касаются почвы под ними. Что она делала ночью в лесу, да еще и босиком? Почему она бежала, задыхаясь, от невидимого врага? Сухие листья, коряги и мелкие кустарники царапали ноги, а ветки деревьев били по лицу. Этот бесконечный спринт мог длиться еще очень долго, а сестра могла бить рекорды по скорости, если бы она не потеряла равновесие. Ноги перестали чувствовать опору под собой, проваливаясь в глубокую яму. Это была нехитрая западня. Просто глубокая яма, прикрытая сверху ветками. Глубиной более шести футов и шириной футов двенадцать. Ничего страшного. Только без паники. Я здесь не навечно. Отсюда можно вылезти. Просто ухватись руками за край и подтянись. У меня получится. То есть у сестры. Но что значит весь мой сон? Почему я вижу, как она умирает? Было ли это потому, что сестра хотела показать причину своей смерти? Или потому, что мы были с ней очень близки? А может, это просто плод моей фантазии? Еще раз глубоко вздохнув, подымаюсь на ноги и попробую вновь вскарабкаться наверх. Вот так я себя успокаивала, дожидаясь, пока сердце восстановит нормальный ритм от страха и долгого бега. Однако, когда я вылезла из ямы и выпрямилась, все еще нетвердо стоя на ногах, я поняла, что поспешила. Невидимое существо, следовавшее за мной по пятам, прыгнуло на меня. В темноте я не могла разобрать, что это такое. Лишь услышала приглушенное рычание, ощутила на лице горячее зловонное дыхание, почувствовала, как две мощные лапы толкнули меня в грудь, и вновь полетела в яму. — На помощь! Крик вырвался у меня непроизвольно, поскольку вокруг не было ни души, а дом остался далеко позади. Почему она бежала в другую сторону от дома? Она искала помощи? Или чувствовала, что дома небезопасно? Я, в теле сестры, лежала на спине, на дне ямы. Снова рычание, и существо спрыгнуло прямо на меня. Я почувствовала, как челюсти сомкнулись на моей руке. Несмотря на страх, я начала судорожно соображать. Да, скорее всего, соображать начала Я, а не Акатсу. Хоть она и была старше, но все-таки трусливее меня. Хотя как я могу обвинять ее в страхе, если человеку естественно — бояться смерти. Я с трудом вырвала руку из пасти и отползла в угол ямы. Волк начал приближаться ко мне, угрожающе рыча. Как он здесь оказался? Может, это дикая собака? А я — ее ужин? Но ведь отец потравил всех бездомных животных в округе, чтобы те не могли навредить нам. Нет, это — не дикая собака. Это самый настоящий волк. Но откуда он в этой части Японии? Ведь тут нет таких уж огромных лесов. — Лежать! Ты же хороший волчонок. «Хороший» вновь зарычал, обнажив клыки — длинные и, видимо, острые. Даже проснувшись, не забуду этот ряд белых, блестящих клыков. — Хороший мальчик, хороший. Место! — я не узнавала этот голос. Он мой? Или сестры? Слишком уж севший. Я повторяла эти слова как слабоумная, но волк не собирался отправляться на место. Этот лес и был его место. Со злобным рычанием он прыгнул на меня. Я растянулась плашмя, и он пролетел мимо, скользнув по моей спине. Я вскочила и попыталась выбраться из ямы, но сорвалась и упала прямо на волка. Рыча, он попытался выбраться из-под меня, но я зажала руками его голову и стала изо всех сил тянуть назад. Шерсть была влажной, с острым характерным запахом псины. Именно бездомной шавки, а не благородного волка. Мне было тяжело дышать, я ощутила приступ тошноты от этого омерзительного положения. Волк извивался всем телом, пытаясь вырваться. Но я вцепилась в него изо всех сил, все больше заводя голову назад. Рычание перешло в визг, за которым слышалась боль. Я продолжала удерживать волка, но внезапно он сильно рванулся. Теперь положение дел изменилось. Все так же одной рукой моя сестра удерживала псину, но другая — была в пасти у зверя. Видимо, не желая сдаваться так просто, волк тянул на тот свет и меня… нас. Так и продолжалась наша борьба — сестра тянула голову волка назад, желая открутить голову и выжить; а волк стискивал зубы, не желая отпускать добычу. Раздался громкий хруст. Пораженная, я смотрела на бездыханное тело хищника. Глаза закатились, шерсть стояла против холки. Даже мертвым, он казался страшным. Но моя рука! Точнее, рука Акатсу. Она была все еще в плену острых клыков. Видимо, волк настолько сильно вцепился в нее, что даже после смерти его мускулы не расслабились. В округе не было ни одной палки, которая могла бы помочь в освобождении. И даже при большом желании хрупкая двадцати двух летняя девушка не могла унести тушу волка, весом раза в два больше нее. Оставалось только сидеть и ждать — а вдруг домашние обнаружат пропажу дочки и кинутся ее искать? Да, это была единственная надежда… единственная, если бы не повторный рык. Отовсюду слышалось приближение мощных лап. Они учуяли кровь — учуяли свежее мясо. Теперь точно — рассвет не наступит для нее. От безысходности из глаз потекли слезы… горькие, крупные капли глупой жидкости. Почему люди плачут? Чем им это сейчас поможет? Да, психологи утверждают, что с криком и слезами грусть выходит быстрее. Но как же сильно должна сейчас плакать сестра? Я, в ее теле, вижу стаю волков, не могу сосчитать их количество — не меньше десятка. Крик раздался над лесом слишком резко, спугивая с верхушек деревьев стаю сонных птиц. Последнее, что видела сестра — разинутую пасть и злые глаза. А затем… темнота… Наутро следующего дня тело сестры нашли, но опознали с трудом. Нас, детей, не пустили в лес. Но я слышала разговор отца с местным охотником. Тело сестры съели почти полностью — осталась лишь рука в пасти побежденного зверя и необглоданная голова. Да, нужно было быть поистине сильным человеком, чтобы пережить увиденное. Конец POV Азуши Девушка шестнадцати лет от роду сидела на двуспальной кровати, со страхом озираясь вокруг. Это был сон, и она осознавала это. Но почему же тогда не могла проснуться? Почему видела смерть сестры ее глазами? Из глаз текли слезы бессилия, а руками она пыталась обнять себя, как бы говоря: «Все хорошо». Немного успокоившись, она осмотрела с детства знакомую комнату, не особо заставленную мебелью, зато всю усыпанную игрушками. Самой любимой был серый мишка потрепанного вида. Его подарил шесть лет назад друг, перед которым их семья вечно виновата. А затем взгляд уперся в электронные часы на прикроватной тумбочке, которые помимо времени показывали еще и дату. Первое июня — первый день лета. Первый день, когда прошлогодний кошмар может повториться в любую секунду с кем угодно из этого дома. Сможет ли Азу выжить и на этот раз?