Кровавые рубины.

      <i>Двадцать девятого марта мы с мамой и моим младшим братом направились в Гамбург, к нашей бабушке Альбертине Фридерике Баден-Дурлахской.       — Как сказать можно мне чашечку чая?— спросил Пьеро, учитель французского.       —Puis-je avoir une tasse de thé?— устало произнесла я, хмурясь. Учёба так утомляет, выжимает все соки! Я бы охотно обрадовалась, если бы отменили эти скучные занятия, и предоставили меня самой себе.       — Какое отвратительное произношение, Миледи! — сетовал француз, сверкая янтарными очами. Это был полноватый мужчина, с дроблеными щеками, заплывшими глазами и мутным взглядом.       — Я..— я не успела договорить, как в комнате появилась моя достопочтенная mère.       —Господин, как моя дорогая fille?— «дочь» она произнесла по-французски, это маневр такой. Сейчас модно выговаривать несколько словечек на этом благородном языке.       — pauvrement!, — раздражительно произнёс он, прожигая меня своими свиными глазками.       — Неужели она не знает ни одного слова?       — Знает. Слишком много, что даже я иногда поражаюсь.       — Тогда в чем проблема, monsieur?       — Какой толк в этом, если ты даже не можешь произносить и выговаривать их? Какой толк продолжать идти, если не знаешь, как встать на ноги?— Пьеро был чистокровным французом. Мужчина, уже с седыми волосами, был похож на жирную свинью, простите мой французский. Я не любила его. Не любила за предвзятость по отношению ко мне, за чопорность и нахальство, а ещё за одержимость всем французским.       — Я пришла сообщить тебе Фике, что ты и *Фридрих едут со мной в Гамбург, к моей матери и своей бабушки.       Фридрих мой младший брат. Он был нездоров, болел атопическим дерматитом, наиболее характерное заболевание кожи, вызывающее сильнейший зуд.       После уроков французского, немецкого и арифметики с танцами, мне разрешили собрать вещи в багаж, и побывать в присутствии дядюшки Верона. Он битый час рассказывал мне истории про всяких заморских чудовищ, и вскоре я заснула. Только пробила половина седьмого, и меня мигом разбудила Бабет, приговаривая на родном языке:       — Lève-toi, enfant sans espoir!— *Вставайте, безнадежное дитя! *— я быстро вскочила, умылась, и принялась за завтрак. Сегодня, Бабет разрешила поесть мне в постели, чтобы не будить остальных слуг;       После обильного завтрака, меня вывели во двор, где находился экипаж и моя мама с братом. Иоганна была в модном капоре, в бархатном платье. Её плечи покрывала простенькая кофтёнка; брат же сидел в карете, окутанный множественными одеялами. Его нездоровый вид и впалые скулы пугали и вызывали у меня слёзы; Сев в карету, мы тронулись в путь. Дорога бы утомительная, скучная.       Я долго молчала, прижимая к себе братика и радовалась, что могла слышать слабое, но все же бьющееся сердце Фридриха. Маму трясло, она не переносила быстрых скачек, поэтому мы ехали "шагом".       Доехав до замка, нас встретило холодное приветствие в виде жеманности и монотонности.       Бабушка, Альбертина, расцеловала меня в две щеки, а моего братца чуть ли не на руках носила; я очень устала, потому, что изнурительное путешествие забрало все силы и жизненные соки.       — Quelle fille laide, Johann. Ce ne sont pas vos charmes et de romance!      — *Какая не красивая девочка, Иоганна. В ней нет твоей прелести и романтичности!— меня нисколько не задели её слова, я не придала им значение; усталая и побитая я легка спать, не задумываясь ни о чем. </i>