Ни стыда, ни совести.
7 мая 2017 г., 17:50
Ни отчаянья, ни стыда Ни теперь, ни потом, ни тогда. Анна Ахматова.
«В последнее время появилась потребность в общении с бумагой. Эта книжечка единственное, что останется в память о маленькой принцессе, ставшей супругой наследника и испившей всю чашу этой боли, сравнимой только с булатом. Когда я успела возненавидеть своего мужа, с чистыми и телячьими глазами? Доброй и крылатой улыбкой? Когда он успел возненавидеть меня? Я помню его, в тот самый момент, когда письмо, адресованное Салтыкову, попало к нему. Тогда что-то зубчато-острое вошло в несколько приёмов прямо в сердце. — Вы изменяете мне, Екатерина? Вот, оно как...— он внезапно рассмеялся и, схватившись за голову, опустился на колени передо мной. Его плечи вздрагивали, тело трепыхалось, измываясь в конвульсиях. — Пётр...— прошептала я, проглатывая спазму охватившую горло, выравнивая ломкий голос. Я очень выпукло помню его сатиновые глаза, покрытые ледяной коркой боли. — Вот оно...— прохрипел он и встал, поравнявшись с моим лицом. Его пепельные губы дрожали, а белесое лицо исказилось в судороге. Он вышел и оставил меня одну, не сказав больше и слова... Я пишу и руки мои болезненно скручиваются, безжизненно роняю их, облизываю обветрившиеся губы сухим языком, сапно дыша. Я уже давно не принадлежу себе... Я люблю, так отчаянно и жестоко и мне страшно, что эта любовь останется без ответа. Орлов Григорий. Григорий Орлов. Моя любовь и новый мужчина в моей постели. Наша любовь получилась такая же, как и в моих излюбленных романах, которые так красноречиво и пошло, пропитаны жадностью и страстным рикошетом желаний. Давно нет во мне совести и стыдливой тоски по мужу, давно изжила в себе зерна материнской любви, так бесстыдно растоптанными чужими шагами. Сухая спазма захватила горло и нет сил... Совсем недавно умерла Елизавета Петровна. Я помню её мертвое лицо, пухлые губы с внезапно покрасневшим ртом. — Сядь, сядь...— просит она и её руки дрожат. Я присаживаюсь рядом с ней и, поперхнувшись слюной, кашляю. — Катюша, мила моя... Ноне нет сил моих.... Петр, — она внезапно замолчала и сделала все усилия, чтобы не засмеяться деревянным смехом, — он глупой, если он взойдет на трон, то... Конец, — она замотала головой, её шея скривилась, императрица попыталась выровнять её, но не смогла, поэтому казалось, что Елизавета смотрит в сторону. Её маленькие и масляные глазки, залитые кровью сверкали, а подбородок, задрожал. Она умирала, и лишь соленая и горючая слеза стала последней страницей её истории. Мой муж, смеялся и прыгал от счастья, указывая пальцем на меня кривился и кривлялся. Он презирал меня, а я, задавленная тоской и пережитом горем, находила утешение в объятиях Григория. Каждую ночь, усталый и ослабленный, он по привычки клал голову на мои колени, позволяя мне играться с его пушистыми, чёрными волосками на затылке. От него веяло мужским потом и воинской доблестью. Я любила его и в скорый срок, забеременела. С каким трудом давалось мне прятать вздувшийся живот от пристально следящего за мной мужа, с каким трудом мне давалось не кричать от боли, стягивающей мои внутренности в области живота, с каким трудом мне давалось проснувшись, не всхлипнуть от убивающей меня тоски. — Гриша...— изнывали мои губы, сведённые судорогой и спазмой. Глянцевитый пот блестел на висках, а глаза беспорядочно мигали. И я родила. Я помню, как сжимала простыни, рычала и сдерживала подступивший к глотке крик, закусывала руки и, ощущая на губах солоноватую и горячую струйку, успокаивалась... — Катюша, — его голос настолько хриплый, что я смотрю на него пристально, не отрывая взгляд, словно не узнаю. — Катенька...— он сажается рядом со мной и его глаза, в прорезях глазниц, пошло сверкают. Его губы преподают к моей шее, а я обхватываю его лицо и целую, восстанавливая в памяти привкус его кожи, веяной горьким табаком и кислой слезой. — Когда же мы будем вместе, не таясь греховности? — он обнимает меня и прижимает к себе, посмеивается в щеку, которую затем слегка прикусывает. — Ещё немножко, ещё чуть-чуть... Удочки закинуты, скоро...— глухо отвечаю я и засыпаю в тёплых объятиях, мечтая о женском счастье, так бесцельно исчезнувшему в давно забытом времени, времени невинности...
