Реальность - иллюзия

Август Я чувствую землистый запах надвигающейся грозы. Он пропитывает соседние здания, сочится сквозь разбитые окна, крошащийся кирпич и покореженный металл, смешивается с вонью, которой несет от сгоревшего музыкального магазина в двух кварталах отсюда. На прошлой неделе мы совершили набег на сувенирную лавочку через дорогу от того места. Тела четырех ютившихся в магазине людей все еще лежат внутри посреди поломанных дисков и обгорелых инструментов. Воздух сегодня сырой – прямо чувствую, как моя кожа впитывает влагу. Но я не поверю, что пойдет дождь, пока своими глазами не увижу первые капли. Солнце жарит немилосердно. В последний раз, когда я решил, что пойдет дождь, и расставил на крыше пустые бутылки, земля оставалась сухой еще почти две недели. Сидя на крыше тюрьмы, где мы поселились два месяца назад, я стараюсь не думать о тех злосчастных тринадцати днях. Полуденное солнце поджаривает мои голые плечи. Пот течет в глаза и капает на бинокль, отчего тот становится скользким. Я не хочу здесь быть. Час назад, когда я проснулся, голова так болела от голода и жажды, что хотелось одного – перевернуться на другой бок и вновь забыться сном. Но что-то заставило меня встать с постели – наверное, потребности или инстинкт самосохранения. Возможно, и то, и другое. Со сном придется подождать. На другой стороне улицы возвышается величественное здание в готическом стиле. С крыши свешиваются горгульи, бронзовые статуи охраняют вход. Когда-то там заседал суд. Красивое здание, особенно по меркам мира, который пал ниц и так и не сумел встать на ноги. Но я поднялся на крышу не любоваться видом. Я поднялся, потому что у нас появились соседи. Пожилая семейная пара. Не первые, кто вселился в это здание с тех пор, как мы обосновались в тюрьме. И чутье подсказывает, что не последние. О нашем существовании они не догадываются. Когда над ними нависнет настоящая опасность – а здесь опасность нависает постоянно, – они тоже ничего не заподозрят. – Опять подглядываешь за соседями, Эрен? Голос Леви возвращает меня к действительности. Я роняю бинокль на грудь, поспешно вскакиваю и поворачиваюсь к нему. Хотя бортик, на котором он стоит, заметно возвышается над крышей, наши глаза оказываются на одном уровне – настолько Леви ниже меня. На фоне солнечного диска его шевелюра похожа на окружающую голову тьму, и весь он кажется безмятежным, как демон. Я поднимаюсь на бортик и слегка поскальзываюсь на мелких камушках. Леви поддерживает меня, потом кладет ладони мне на спину и притягивает к себе. Он так крепко сжимает руки, что у меня перехватывает дыхание. Но я не отстраняюсь, а приникаю к нему еще плотнее, уткнувшись макушкой ему в подбородок. Рядом с Леви я всегда чувствую себя в безопасности. – У них есть еда – я видел, как они вносят ее в дом. Вода, наверное, тоже. Я действительно наблюдал, как пожилой мужчина волочит набитые едой мешки для мусора по растрескавшемуся асфальту и заносит их в здание суда. Когда же это было?.. два или три дня назад?.. Не могу вспомнить. – Слишком рискованно. Наверняка не мы одни считаем новых жильцов легкой добычей. Могу поспорить, в эту самую минуту людоеды тоже готовят на них нападение. – А ты разве не любишь рисковать? – игриво спрашиваю я, запуская руки в задние карманы его штанов. Я опускаю взгляд на Леви, и он заправляет мне за ухо непослушную прядь. – Они только что ушли. В здании никого нет. Когда еще представится такой случай? Я высвобождаюсь из его объятий и теперь стою, склонив голову набок, в ожидании ответа. Леви задумчиво смотрит на крылатого льва, украшающего здание суда у меня за спиной. Наконец уголки его губ приподнимаются, и он произносит: – Итак, только ты и я. Этакий мини-квест. Вечно Леви придумывает набегам разные нелепые названия: квесты, мини-приключения, экскурсии. Ханджи и Эрвин ничего ему не говорят, а мне и хочется его одернуть, и не хватает духу. Но если уж брать кого-нибудь с собой, то только Леви. Проворства и силы ему не занимать. От голода у меня сводит живот, и я подумываю, не спуститься ли в подвал на лифте. Хотя в тюрьме есть электричество – большая редкость по нынешним временам, – мы им не пользуемся. Ничто так не привлекает людоедов, как ярко освещенное здание. – Давно они ушли? – спрашивает Леви, пролезая в люк. Он легко спрыгивает вниз и поднимает взгляд на меня. Я спускаюсь по приставной лестнице, цепляясь за скользкие металлические перекладины. Когда дохожу до нижней ступеньки, я покачиваюсь, но Леви хватает меня за руку и твердо ставит на пол. – Минут пятнадцать назад. – Ты уверен, что у них есть еда? Я бросаю на него негодующий взгляд, потом беру со стула рюкзак и продеваю руки в лямки. – Разве я когда-нибудь ошибаюсь? Леви несколько раз смаргивает, потом кивает и начинает спускаться по лестнице. Я иду следом, стараясь не обращать внимания на урчащие звуки в животе, которые гулко отдаются от металла и бетона. На первом этаже окон нет, поэтому приходится включить карманные фонарики. Думаю, до того как Нашвиллу пришел конец, эту часть тюрьмы использовали для предварительного заключения. По обеим сторонам коридора тянутся ряды таких же крошечных камер со стальными дверьми, как на верхних этажах. Отличие в одном: здесь есть окошки из пуленепробиваемого стекла, на которых выцарапаны ругательства, числа и изображения разных частей тела. Леви однажды сказал, что заключенным, наверное, неприятно было наблюдать, как их товарищей сажают под замок. Я тогда ничего не ответил. Проход заканчивается дверью, дальше тянется другой коридор. Ненавижу туда ходить: там пахнет помоями, плесенью и еще чем-то, слишком похожим на разлагающийся труп. Зато этот коридор ведет прямо в подвал суда. Сейчас бы натянуть воротник футболки на нос, чтобы чувствовать только запах жесткого мыла и пота, дабы не задохнуться от вони. Но я лишь плотно сжимаю губы и молюсь, чтобы меня не вырвало. – Извини за тот вечер, – говорит Леви. Он тоже не закрывает нос, но его лицо остается совершенно невозмутимым. Неужели он не чувствует запаха? Или просто привык? – Вернее, за свои слова. – Да все в порядке. Несколько дней назад я вернулся после набега, обгоревший на солнце и такой усталый, что не мог ни двигаться, ни говорить. Леви отругал меня за то, что я совсем не слежу за своим здоровьем. Мне хотелось одного – свернуться калачиком на плоском зеленом матрасе в безопасной комнате и отдохнуть, а вместо этого я почти полчаса выяснял с ним отношения. Его забота обо мне одновременно трогала и раздражала. Как же я могу следить за здоровьем, когда у нас столько дел? – Просто меня бесит, что приходится жить вот так. Леви редко выказывает раздражение. Он легко смирился с тем, что произошло три года назад, и всегда сосредоточен на настоящем – на выживании. Думаю, это меня в нем и притягивает. Я беру его за руку, и наши пальцы переплетаются. – Спасибо… за все, что ты для меня делаешь, – говорю я и сжимаю его руку. Он выдыхает, сдувая с лица непослушную прядь. – Я на все готов, лишь бы здесь остаться. Ты особенный – я таких никогда не встречал. Сердце у меня подпрыгивает, словно хочет выскочить из груди. Что он имеет в виду? Неужели он помнит что-то о своем прошлом? Надо бы расспросить Леви, но вместо этого я останавливаюсь и обвиваю его шею руками. Он приподнимает голову, и наши губы встречаются. – Ты тоже, – произношу я. Мы останавливаемся перед металлической дверью, ведущей в подвал здания суда. Пока Леви вытаскивает из кармана ключ, я украдкой бросаю на него взгляд: он улыбается. Возможно, от моих слов у него стало легче на душе. Леви засовывает ключ обратно в карман и достает нож из ножен. – Ну что, ты идешь? – спрашивает он, делая несколько шагов в непроницаемую тьму подвала. Леви направляет луч фонарика прямо мне в лицо, и я сощуриваюсь. «Нет, – думаю я. – Нужно вернуться. Он прав: это слишком опасно». Однако почему-то киваю, протягиваю Леви руку, и он увлекает меня за собой. На втором этаже фонарики не нужны. Повсюду прохладно, и горит свет: поселившиеся здесь люди сами напрашиваются на визит от людоедов. Мне хочется остаться здесь, рядом с работающими кондиционерами, но я понимаю, что это практически верная смерть. – Они живут на четвертом этаже, – говорю я, пока мы идем через вестибюль. Здесь неожиданно чисто – не то что при прошлых жильцах. Мы поднимаемся по ступенькам – опять по ступенькам. Повсюду слышен гул электричества, лифт работает, и все же мы лезем на четвертый этаж по лестнице – из осторожности. Когда мы находим зал суда, где поселилась пожилая пара, я едва перевожу дух. В животе все горит. Тянет на что-нибудь опереться и немного передохнуть, но Леви уже на другом конце комнаты – стоит на коленях перед скамьей присяжных. – Где они все это берут? – удивленно спрашивает он, осматривая припасы. – Здесь столько воды и еды… Эй, подай мне рюкзак. Обычно Леви стоит на шухере, а я, как более проворный, наполняю сумки. Сегодня, похоже, он решил поменяться ролями. Я не возражаю. Все равно я слишком голодный и измотанный, да и передвигаюсь еле-еле. Я бросаю Леви свой пустой рюкзак – он бесшумно приземляется на скамью. – Давай быстрей, – говорю я, прежде чем выйти в вестибюль. Я стою перед дверью, стуча носком кроссовки по бежевой плитке пола. Особым терпением я не отличаюсь, но во время набегов стараюсь себя сдерживать. Воровство – дело опасное. Самые неосторожные и жадные гниют потом посреди улицы или сидят, прислоненные к стене и избитые до неузнаваемости. Однако сейчас мне хочется одного – вернуться в тюрьму, поесть и выпить воды. Я все еще думаю о еде и воде, как вдруг понимаю, что уже не один. К действительности меня возвращает щелчок взводимого курка и горьковато-сладкий запах ментола. Все мысли тут же испаряются, по телу пробегает волна панического страха. Я еще пару раз ударяю ногой в пол, прежде чем замереть на месте. – Так, для справки: в спину стреляют только трусы, – говорю я. – Тогда повернись, – отвечает хриплый женский голос. – Руки за голову. Я делаю, как мне велено: поворачиваюсь лицом к аварийному выходу – так медленно, что резиновые подошвы кроссовок со скрипом проезжают по исцарапанной плитке. Сердце чуть не выскакивает из груди на пол. В глазах туман, и на секунду мне кажется, что передо мной Микаса – девушка, которая жила с нами и пропала несколько месяцев назад. Подруга, решившая поискать счастья в другом месте. Потом наваждение рассеивается, и я упираюсь взглядом в пистолет и держащую его женщину. У нее темные глаза и волосы – единственное сходство с Микасой. Этой женщине лет сорок, а не семнадцать. У нее изможденное рябое лицо. Грудь прикрывает только легкомысленная маечка, сквозь прозрачную кожу просвечивают ребра. На бедрах болтаются поношенные штаны цвета хаки. Босые ноги покрыты синяками. Если бы не направленный мне в лоб пистолет, я бы вряд ли ее испугался. Но пистолет на меня все-таки направлен, и держащая его женщина явно не на моей стороне. Если повезет, она сразу же меня пристрелит, а не заставит спариваться с другими пленниками в надежде получить больше еды. За людоедами такое водится – они любят пухленьких младенцев. – Тебе не тяжело? Могу подержать. Мои слова удивляют нас обоих. Женщина презрительно ухмыляется, слегка опускает пушку, и теперь дуло смотрит мне между глаз. – Ну, давай. Стреляй, если смеешь. – Если смею? У нее в руке пистолет, мои пальцы сцеплены на макушке, а я еще ее подзадориваю… Мазохист. Мне до смерти страшно, но я киваю и улыбаюсь. Однако женщина не стреляет, а смеется мне в лицо. Ее костлявое тело сотрясается, словно подвешенный в воздухе скелет. Только бы Леви ее услышал… – Ты так легко не отделаешься, мальчишка. Слишком много ты для меня значишь. Вопрос только в том… – она кивает на закрытую дверь зала суда и ухмыляется, – …скольких мы заберем с собой. «Мы»… При звуке этого слова мне хочется закричать. Ну конечно, она не одна – людоеды всегда охотятся целыми кланами. Я делаю осторожный шаг в ее сторону. – Ни с места! – шипит она, раздувая ноздри. Я делаю еще один шаг. Другой. Третий. Хотя кости и мышцы превратились в желе, я продолжаю идти. Если сделать вид, что мне не страшно, может, еще удастся пережить сегодняшний день. Даже не вспомнить, сколько раз этот прием срабатывал в прошлом. Мы стоим так близко, что я почти чую запах собственного страха, смешанный с резким, гнилостным запахом женщины; почти чувствую холодное дуло пистолета. – Ну, давай же, – вызывающе бросаю я. Дальше все происходит как в тумане. Леви что-то выкрикивает, и женщина резко поворачивается к нему. Я бросаюсь вперед. Пистолет выстреливает. Потом я стою, обхватив руками тощее существо, которое хочет меня убить, дрожу всем телом и не могу понять, кто из нас ранен. Оглушенная выстрелом, я не сразу осознаю, что Леви зовет меня по имени и просит обыскать людоедшу. Я отступаю назад, и женщина оседает на пол. Она лежит неподвижно, по короткой майке расползается красное пятно. Потом ее грудь вздымается, в горле что-то клокочет, и она открывает глаза. – Я… где я?.. Ее безумные карие глаза смотрят прямо на меня. Мне хочется растаять, провалиться сквозь пол, но я стою неподвижно, как статуя, не в силах отвести взгляда. – Помогите… – теперь ее голос звучит по-другому: в нем появился акцент, которого не было раньше. – Я чувствую его! Достаньте, достаньте! Она бьется в конвульсиях, хватая себя за макушку. Пуля попала в грудь, а не в голову, но женщина, похоже, этого не осознает. Она отчаянно теребит спутанные волосы и молит меня, снова и снова, достать «его». «Что? – хочу я спросить. – Что достать?» Не глядя на Леви, я говорю: – А мы много на ней заработали. Внезапно все вокруг начинает вращаться. «Мы много на ней заработали». Я ведь имею в виду вещи, которые мы найдем на трупе, да? Отчего же эти слова кажутся пугающе знакомыми? Как будто я уже слышал или произносил их раньше, только не могу вспомнить, где, когда и почему. Женщина перестает биться. Мертва. Жгучая боль стискивает мне грудь. – Собери ее вещи, – говорит Леви и сует мне рюкзак – так резко, что на пол вываливается несколько энергетических батончиков. – Быстрее. Я стараюсь не смотреть на лицо женщины, прикрытое голой безжизненной рукой. Сглатывая подкатывающую к горлу желчь, начинаю запихивать в раздутый рюкзак ее вещи: куртку, ржавый карманный нож, коробок спичек, наполовину пустую бутылку с сиропом от кашля. – Быстрее, – повторяет Леви таким спокойным тоном, что я невольно напрягаюсь. Он смотрит прямо на меня и на тело женщины – без всякого выражения на лице. Я поднимаю пистолет, закидываю рюкзак на спину и встаю. – Возможно, в здании есть и другие людоеды, – говорю я. Голос звучит спокойно и собрано, хотя внутри у меня все пылает. Между моими мыслями и поступками нет почти никакой связи. Я сбит с толку и сам себя не узнаю. Леви раздумывает, переводя взгляд с лифта на лестницу. Наконец крепче сжимает в руке нож и бросается к лифту. Я бегу за ним, а внутри у меня все кричит: «Трус! Ей нужна была помощь, а ты просто стоял и глазел!» Я не знал женщины, которую оставил позади. Жизнь в Иллюзии – единственное, что нас роднит и одновременно разделяет. И все же я чувствую себя предателем. То, что происходит потом, кажется почти справедливым: двери лифта со скрипом открываются, и я получаю обрезом по голове.