Жить для... (Часть 2)

Весь день Хозяин думал. Он загнал меня в клетку, а сам устроился в кресле у окна и погрузился в размышления. Я мог его видеть за этим занятием и это впечатляло. Он долго сидел как каменный, глядя в одну точку, потом взял планшетку с листом бумаги и что-то рисовал или писал на нем. Потом снова сидел. Обо мне он, кажется, за весь день больше не вспомнил и это дало мне возможность как следует отдохнуть. Я даже вздремнул после обеда. Вечером он, как мне показалось, что-то решил, долго разговаривал с кем-то по телефону. Но как оказалось — это было не совсем так. Ночью он почти не спал. Я слышал как он ворочается. То ли от собственного возбуждения, то ли от того что спал днем я тоже долго не мог уснуть. И я слышал как Хозяин вздыхает, тихонько чертыхается. Задремал только под утро. А на следующий день выражение лица Хозяина было не самым счастливым, но вполне решительным. Мне было приказано вылезти из клетки. — Встань. Я поднялся на ноги и, между делом, удивился — стоять перед Хозяином на ногах абсолютно голым оказалось менее комфортно чем на коленях. Неприятный сюрприз, однако — поднявшись я зажался. — Ты же вроде на сцену ходил, — усмехнулся Хозяин, — Вот и вспомни, как это делается. Откинь свои чувства, эмоции. Натяни дежурную улыбочку. Держись уверенно и показательно расслабленно. На вечере у Алекса мне понадобится от тебя именно такое поведение. — Я никогда не ходил на сцену голым, Хозяин, — буркнул я и тут же испугался. Бессонная ночь напрочь отбила мозги. Хозяин однако, никак не отреагировал на мою интонацию, подошел ко мне совсем близко и… щелкнул замок ошейника. Я вскинул голову: «Что?» — Я не нашел другого выхода, кроме как запутать их к чертям собачьим. Андрей, будто недоумевая, повертел в руках мой ошейник. Будто спрашивал сам себя: «Какого черта я творю?» Я тоже не понимал. — Символы — как много значения мы им придаем. Это — Хозяин вздохнул, потряс ошейником — всего лишь символ. Ничего не значащий кусок кожи демонстрирует что-то там кому-то там, а на самом деле — пустое дело. Смотри. Я оцепенел — Хозяин сам, своими руками застегнул ошейник у себя на шее. Я было открыл рот, собираясь спросить, что он собственно хочет этим показать? Но тут же захлопнулся, наткнувшись на его дикий взгляд. — Что-то изменилось? Я открывал и закрывал рот, как вытащенная на сушу рыбеха. Не знал, не понимал, что он от меня хочет. — Скажи, Влад, от того, что эта штука теперь на мне, что-то изменилось лично для тебя? Я понял. Опустил голову: — Конечно нет, Хозяин. — Именно. Он повертел головой, привыкая к ощущениям. Вздохнул. — Для меня тоже, Влад. Ошейник — он нужен, да, особенно на первых этапах воспитания раба. В наших головах четко зафиксированы стереотипы. У тебя, у меня и еще у кучи окружающих нас людей. Вон, ты говорил, даже твоя мать, похоже, что-то сообразила именно из-за наличия у тебя на шее этой ерунды. И ведь правильно сообразила. Людям свойственно жить, руководствуясь стереотипами. И очень часто они на самом деле отражают действительность. А я собираюсь эти стереотипы слегка поиспользовать. Радости в голосе Хозяина я не услышал. — При таком раскладе, — Хозяин дотронулся до ошейника, — они не рискнут лезть к тебе. Совсем. У них произойдет разрыв шаблона. Они все меня прекрасно знают, в курсе моих возможностей, моего реального положения в их тусовке. Но… есть несколько моментов. Они способны поверить что в этом — снова он ухватился за ошейник, — что-то есть. Я видел, что все не так просто. Я видел, что на самом деле вообще все не так. Ошейник действовал на него как-то неправильно, вопреки его же словам, вопреки его идее. Он будто душил его — мне даже казалось, больше чем меня. Как такое могло быть? Чего я не знаю? И почему они могут поверить? — Они поверят. Пусть ненадолго. Пусть потом они сообразят что я их развел. Потом они поймут, что я над ними поиздевался. И посмеются. Может быть. А может кто-то и разозлится. Плевать. Мне — главное отогнать их от тебя. И при этом не продемонстрировать какую-то болезненную ревность. Андрей прошелся по комнате. — Алекса, конечно, обмануть не получится. Но думаю, даже его такая выходка притормозит. И собьет с толку. Я все еще был ошарашен, но в голове уже начала прорисовываться картина. Да, это был слишком… эпатажный маневр. Я не думал, что Хозяин на такое способен. — А вашему имиджу это не повредит? Мало ли как отреагируют… — Брось. Я при любом раскладе являюсь тем, кем являюсь. Мы не в Старой Англии, где дурная выходка могла вышибить из высшего общества и лишить репутации. И дела вести им придется со мной. А вот до тебя они фиг рискнут дотронуться. Они не поймут, кто ты вообще такой. В их забитых стереотипами головах будет рисоваться совершенно невозможная картина. Мне уже заранее смешно… Тон у него, однако, был совершенно не веселый. — Я понял, — на самом деле в моей голове была такая каша, что я опасался просто тупо не справиться с эмоциями, — Что требуется от меня, Хозяин? — Я не собираюсь разыгрывать там раба, как ты догадываешься. Буду вести себя так же, как всегда. Ну, почти. А вот тебе придется напрячься. Я знаю — ты вполне способен взять себя в руки и сыграть нужную роль. Иначе бы я на это не пошел. Но… ты ходил на сцену. Я хочу, чтобы ты сыграл на публику этакого очень уверенного в себе, сногсшибательного красавца, немного мрачного и необщительного. Аристократичность в твоих манерах присутствует — воспитание сказывается. Ты даже не замечаешь этого. Ты породистый, как говорится. И сыграешь ты… моего Хозяина — властного, но мудрого и мягкого, — в этом месте голос Андрея вдруг охрип и ему пришлось замолкнуть на время. Я стоял и думал — он хорохорится, но ему такая роль не дастся легко. Он слишком долго меня ненавидел. Он слишком долго боролся за власть, чтобы сейчас, даже в собственных интересах, даже просто разыграть подчиненное положение. Он не сможет потом сохранить невозмутимое равнодушие к произошедшему. Сорвется. И мне будет плохо. Но такая игра!!! Пожалуй, долгими мучительными ночами мне будет что вспомнить, если эта игра состоится. — Знаешь, что самое прикольное в этой ситуации, Влад? — продолжил Андрей справившись с голосом. — Мне тоже придется привыкнуть к несколько иному поведению. Но, на самом деле мне сменить личину будет достаточно легко. Тебе придется хуже. Ты же понимаешь — по факту твое положение не изменится. И потом тебе придется вернуться к нормальному поведению. Это будет неприятно и болезненно. Но, я думаю — это не очень большая плата за сохранение жизни? Как думаешь? Я понимал. Это напоминало мне разговор с парнями, Сергеем и Киром, когда они приезжали в Усадьбу осенью. Тогда Андрей усадил меня в кресло и мы разговаривали почти как в добрые старые времена. Я понимал тогда, что это только игра, и мне было трудно. Сейчас будет в сто раз труднее, потому что носить личину нужно будет гораздо дольше и гораздо тщательней ее сохранять. Но и легче — на вечеринке не будет своих, тех, кто знал меня раньше. И еще азарт, который внезапно проснулся во мне — он поможет. — Я собираюсь дать тебе время немного привыкнуть к более свободному общению со мной, чтобы ты смог сыграть свою роль как надо. С этого момента — никаких «Хозяин». Это приказ. Убери заискивающий взгляд, смиренный тон. За эти несколько дней потренируйся. Наказывать за это не буду — ни сейчас, ни потом. Обещаю. Но… не переходи границы. Я вполне контролирую себя, но хамство я не потерплю. Я прикрыл глаза. Немыслимо разыграть это все после того, что он учинил. Я пропитан страхом, я вздрагиваю, когда просто его вижу, я дышать нормально не могу, если неправильно к нему обратился. Как я смогу так быстро перестроиться? Как на сцене. Я вспомнил глубокое детство. Наша педагог по классике говорила: «Выходя на сцену вы должны забыть все свои переживания, должны сосредоточиться на том образе который должны создать. Вы становитесь другими людьми. Если у вас проблемы, какие-то неприятности — выкиньте их из головы. Вы должны быть шикарны, уверены в себе и харизматичны. Вы должны притягивать, держать внимание зрителя. Каждое движение — поворот головы, взмах руки, каждая поза должны быть тщательно отработаны…». — Эй! Земля! Как слышите? Прием! Я очнулся от размышлений: — Андрей, я могу себе это представить, — меня немного трясло, — Я понимаю — это очень трудно. Но я справлюсь. У меня несколько дней, чтобы перестать дрожать просто от твоего появления на горизонте. Или, если точнее, не демонстрировать свой страх на публику. Я вдохнул-выдохнул, пытаясь справиться с паникой. Поднял голову, расправил плечи — все такой же голый, все такой же бесправный. Андрей пристально всматривался в мое лицо. — Приемлемо, — произнес он через несколько минут. Я минуту постоял, уставившись в глаза Андрею. Боялся до трясучки — вот сейчас ударит, убьет нахрен… Потом слегка ухмыльнулся, прищурившись. — Ты должен позволить мне носить одежду эти дни. Задохнулся от собственного тона, от напора. Чуть не зажмурился от страха ожидая немедленной кары. Но нет, ничего. Хозяин… нет, Андрей, только тонко усмехнулся, опустил глаза: — Конечно, Влад. Через минуту передо мной лежали тренировочные и футболка. И тут я с ужасом подумал, что да, я очень даже легко могу себе представить что являюсь его партнером — равноправным или даже старшим. Я вполне могу вообразить, что забочусь о нем, переживаю. Волнуюсь о его здоровье, настроении. Думаю о его желаниях. Мысль улетела — воображение рисовало картинку совершенно другой жизни — той, что могла бы быть, не будь я таким придурком в юности. — Кажется, я понял, Андрей. Я все сделаю как надо. Надеюсь, это поможет… Андрей снова уселся в кресло, откинулся на спинку и удовлетворенно выдохнул: — Отлично. Только не переигрывай. — Ни в коем случае. Да, я знал, что такое выходить на сцену. Но репетиция нужна. Обязательно.

***

Костюмы для вечеринки привезли на следующий день. Мой — строгий, темно коричневый из замечательной шерсти. И бежевые набивные жилетка и галстук. Рубашка — еще более светлая, самого высокого качества. Я никогда не был особым фанатом красивого шмотья, но классные вещи меня еще папа с мамой научили отличать. Это был очень дорогой костюм. Приходил парикмахер, привел мою голову в порядок. У меня довольно сильно отросли волосы, от прежнего ежика остались одни воспоминания и Андрей хотел, чтобы они так и остались немного удлиненными. Когда я вырядился и предстал перед Андреем во всей красе, он, как мне показалось, аж дыхание затаил. Он рассматривал меня несколько минут как античную скульптуру и даже не пытался скрыть восхищение. Мне стало неловко — он видел меня в самом неприглядном виде, а тут просто оцепенел, будто костюм разом превратил меня в кого-то другого. В его взгляде, я с трудом мог поверить, светилось какое-то больное обожание, восторг, граничащий с фанатизмом. Я никак не мог понять, как я, похудевший, изможденный, измученный болями, все еще вызываю такие сильные эмоции у этого мужчины. Я опустил взгляд в пол и заставил себя произнести: — Тебе нравится? Я… нормально выгляжу? Только теперь он выдохнул и отвел от меня свой пристальный взгляд. Он был бледен и явно выбит из колеи. Господи! Почему? Стоило меня одеть — и Андрей впал в прострацию. Может поэтому и держит меня все время нагишом — чтобы не забывать, что я всего лишь человек. Чтобы хоть что-то соображать. В одежде ли дело? Или снова в придуманном образе? Он мог брать мое тело — в неограниченном количестве, когда угодно, можно сказать добровольно. Но душу свою я все еще держал при себе. И он вероятнее всего знал, что я чувствую к нему только страх, и жалость, и вину. И это явно не то, что он хотел бы от меня иметь. Может поэтому и бьет, наказывает. Ему необходимо чувствовать себя сильным. Если так и останется в дальнейшем — это будет катастрофа. Это путь к саморазрушению и когда-нибудь он меня убьет. Могу ли я воспитать в себе другие чувства к нему? Могу ли я его любить? Бог мой! Я жалел, что не могу испытывать к нему любовь. Наверное, я бы хотел. Хотел бы полюбить его с той же страстью, отдать ему свою душу без сожалений, но пока он мог взять только тело. — Ты очень красивый, — глухо произнес Андрей. Было видно, насколько ему тяжело, — Давно не видел тебя таким. Я хотел бы ему сказать, что все в его руках, но передумал, решил уйти подальше от неприятного разговора. — А ты? Покажешь, в чем будешь на вечере? Мне интересно…. — Мне не очень хочется переодеваться, — он уже вполне справился с собой, — У меня светлый костюм, бежевый. Мы с тобой неплохо будем смотреться. Он подошел к шкафу и открыл дверцу, показал. Да, действительно два этих коричневых цвета очень хорошо сочетались. Как в негативе. Как кофе и сливки. И на интуитивном уровне цвета отображали правила игры: я — уверенный, сильный, и он — уязвимый, чистый. И ни капли правды в этих образах не было. Андрей прошелся по комнате, покачал головой и наконец, видимо, решил пояснить: — Мы с тобой будем там очень… уязвимы. Толпа наглых, избалованных, богатых ублюдков, привыкших получать все по первому требованию, любящих брать то, что им не принадлежит. В меру бесчестных, в меру похотливых и помешанных на власти. Нет, я не думаю, что они сейчас рискнут, например, выступить против меня в открытую. Но когда-нибудь это точно случится. Не послезавтра, нет. У Алекса они ничего не рискнут сделать. Только сейчас я понял, как Андрей подставляется с этой своей идеей. Сложились фрагменты мозаики. «Молодой, богатый, выскочка…» Он говорил, что это не скажется на его репутации. Зачем он так рискует? Я бы сейчас пережил любое насилие, а он? Он пережил бы? На минуту меня охватила паника, но я успокоил себя тем, что Андрей точно знает что делает. Он не стал бы рисковать не зная точно, что победит. Я понял, что главное и самое уязвимое его место — это я. Я должен сыграть свою роль. Я не должен подвести.