Жить для... (Часть 2)

То, что дядя Вова на самом деле является дядей Андрея я не знал. Единственный родственник? Как так получилось? Хотя… кажется Анастасия Павловна как-то обмолвилась, что он его воспитывал. В любом случае, мне это было даже на руку — он мог знать больше. Мне повезло — он на некоторое время остался в Москве. На следующий день после пытки я слышал, как они разговаривали. Но не слышал о чем. Низкое «Бу-бу-бу» дяди Вовы и более высокое, бархатистое «бу-бу» Андрея вгоняли в сон. Я тогда был еще очень слаб. Они разговаривали около часа. Я лениво размышлял, как интересно выглядит дядя Вова в квартире — высокий, мощный, этакий цивилизованный дракон, аккуратный, причесанный и даже элегантный. А через день Андрей уехал по делам. — Влад, иди сюда. Разговор есть, — Позвал меня дядя Вова и я послушно выполз из клетки, прополз за ним в знакомую гостиную и замер перед ним на коленях, как положено. — Как ты себя чувствуешь? — Все в порядке, дядя Вова. Я оклемался. Почти. Я могу задать вам один вопрос, дядя Вова? — Да. Что ты хочешь узнать? — Почему вы вступились за меня? Дядя Вова молчал долго, будто сам не знал, что ответить. — Ну, я и сам как раз хотел об этом сказать. Ты не должен заблуждаться, Влад. Это было не ради тебя. Андрей многих своих недругов сгубил, я и слова не сказал. Хотя, да, я проворонил тот момент, когда он стал таким. Но те люди заслуживали… А ты… по мне — так тоже заслуживаешь, но он не должен этого делать. Потому и вступился, остановил его. Он сам знает. Так бы — хрен он меня послушал бы. — Вы хотите сказать — он кого-то уже…? — Андрей — взрослый человек. И он мстит по-взрослому. Так, что и концов не найдешь. Но с тобой все несколько иначе. Ему от тебя другое нужно. И твой труп его не порадует. Я решил быть посмелее: — Дядя Вов, меня пугает, что он не может остановиться сам. Если бы он просто хотел меня грохнуть — я не смог бы с этим ничего сделать. Но то, что он на самом деле этого не хочет, что может случайно отправить меня на тот свет — это как-то обидно. И хочется что-нибудь с этим сделать. — Он по-другому не может! Он…. Тут дядя Вова резко замолчал и напряженно на меня глянул. — А ну, пошли, — приказал и быстро направился в ванную. Там он на полную мощность врубил душ и заговорил тихо и торопливо. — Пойми, Влад, я не испытываю к тебе никакой особой симпатии. Скорее наоборот. Я видел, как все это начиналось. Но раз он тебя выбрал… Я, узнав что и как, перелопатил кучу литературы и да, теперь я знаю почему и что он делает. Это не значит, что я тебе все как на духу выложу, но кое-что скажу. Он — не стандартный сабмиссивный тип. Он воспитал себя сильным, волевым и он не поддается дрессировке, как многие с его складом. Он все время борется со своими потребностями. Но это — как диагноз. Его необходимо ограничивать извне. Периодически он теряется… Я тоже не все знаю, но я знаю на что он способен если его не остановить. Его жизнь сложилась так, что ему пришлось стать сильным, но он не справляется с этой нагрузкой. Кроме того… ему привили стойкое отвращение к любому давлению. Но, если его не ограничить, он все равно будет идти вразнос. Остановить его на каком-то уровне может только тот, кому он сам позволит, ты понял? Ты не очень подходишь на роль руководящей силы для него, но мне кажется, он сам хочет в этом качестве видеть только тебя. Поэтому, ты должен ею стать. Или ты погибнешь. Точнее, мы потеряем вас обоих. — У вас вполне получается его остановить, дядя Вов. Три дня назад вы спасли мне жизнь. — Это да. Но я не подхожу. Слишком стар. Слишком из другого поколения. Мне ведь уже 70. И мне пришлось здорово поменять свое мировоззрение просто чтобы понять что происходит. — Дядя Вова, я еще пару месяцев назад хотел Вас спросить, но мы не виделись. Вы же знаете, когда у Андрея появилась эта необходимость… эти его наклонности. И почему? Это дело в семье, или дело было в тех парнях, что его гнобили в детстве? Или дело было во мне? Я вроде помню, что до пятого или даже шестого класса ничего такого не было. А потом не помню. Я его глаза помню, в четвертом классе они были радостные, солнечные. Потом все изменилось, я не заметил когда и почему. Мне надо знать. — Ну да, ты ж тоже тогда был маленький. Странно, что вообще что-то помнишь…. Я тебе расскажу. Он в детстве был замкнутый и маленький. Когда он пришел в третий класс над ним начали издеваться старшие школьники. Класса из пятого-шестого. Это продолжалось долго, примерно год. Он довольно сильный духом мальчик был. Молчал. Потом уже рассказал мне, когда постарше стал. Его отец — мой двоюродный брат, полковник ФСБ. Мы с ним довольно близки были. И жили близко. Родители его часто по командировкам мотались. А я тут, с ним. Так вот, он мне и рассказал классе в седьмом или восьмом. Ребята, на пару лет старше, ловили его, запихивали в туалет, раздевали, били, фотографировали и потом рассылали фотки по всем телефонам своих друзей. Он молчал, даже не плакал. Не рассказывал мне, не рассказывал родителям, когда те появлялись. Хотя одному богу известно, как он справлялся со всем этим. Я его потом спрашивал, почему он мне не сказал. Стыдно, говорит, было. Это продолжалось примерно год. А потом вы его выручили. Этот парень — Сережа, Андрей про него рассказывал как про Геракла — смелый, сильный и добрый. Он к нему очень привязался. Хоть вы и одногодки все, но, кажется, он к этому Сергею как к старшему брату стал относится. Он же здоровый был, крупный в смысле. Одним своим видом всех распугивал. Но если по справедливости — ведь заступился за него тогда не он один. Вас трое было. И вы здорово начистили рыла тем гадам. Удивительно — вы были младше и смогли разобраться со старшеклассниками. Как сил-то хватило? Или правду говорят — маленьких обижают только слабаки с расчетом, что отпора не будет. А тут вы такой отпор дали, что те паразиты перетрусили. Андрей говорил, Вы его потом от себя полгода не отпускали, чтобы ни у кого даже поползновения больше не было его обидеть. И Андрей чувствовал ко всем вам тогда огромную благодарность. Я смутно помнил, что тогда было, но, да, помниться, я тогда Сереге сам же и говорил — что Андрея теперь и встречать и провожать надо, пока эти уроды от него окончательно не отстанут и Серега согласился. Да, я тогда понял, что его надо прикрывать со всех сторон. Ощущение собственной правоты сподвигло меня и моих друзей взять мелкого под защиту. Я мотнул головой, чтобы прогнать воспоминания и вернуться на грешную Землю. — Ну, так вот, а потом Андрей имел несчастье в тебя влюбиться. Он сам-то не понял сначала, что произошло. Просто смотрел на тебя как на бога и молился. Мне он тогда все уши прожужжал — Влад то, Влад это, а Влад сказал… Я не знал, что произошло. Он летал как на крыльях до конца четвертого класса и все лето. Я помню, его родители тогда еще с собой на море забрали. Не помню куда точно. Потом он пошел в пятый класс. И вот тут что-то началось. Его чистая радость пропала, испарилась. Я пытался выяснить, но он опять молчал. Я был готов порвать того, кто его обижает, но никак не думал на вашу компанию. Тем более, он продолжал твердить — Сережа, Влад, Сережа, Влад… Но настроение у него изменился именно тогда. А уж что там произошло — тебе виднее. Я стоял на коленях перед дядей Вовой повесив голову, и чуть не плакал. Я не помнил. Совсем. Да, я помнил себя в шестом, седьмом классе. Моя дурь цвела пышным цветом именно тогда. И Андрей начал меня совершенно выбешивать именно тогда. И мне стало нравится его… задевать. С чего все началось я не помнил. Помнил результат — как макал его башкой в унитаз в школьном туалете. Помнил, как ссал ему в портфель. Помнил как разрезал ему брюки на заднице, а он не сразу замечал. И как ржали над ним одноклассники тоже помнил. Мне очень нравилось быть в центре внимания и развлекать народ за чужой счет. И наверное в каждом классе есть такая белая ворона, над которой все издеваются. Здесь издевался только я, а остальные просто присутствовали, смеялись и гадали, какое развлечение я придумаю Андрею на следующий день. И я старался вовсю не разочаровать приятелей. Я затихал, когда возвращался с очередных сборов Сережка, но потом начиналось все с новой силой. Сволочь, сволочь, сволочь… Я уже надеялся, что пережив все пытки и мучения никогда не испытаю чувство вины, но нет, оно никуда не делось стоило только вернуться мыслями в прошлое. Оставалось только искупить свою вину и дать Андрею то, в чем он нуждается. — А потом, однажды, кажется где-то после Нового года, я увидел Андрея в комнате. Он что-то читал и буквально ревел над книжкой. Я подошел, постарался успокоить. Он читал что-то из французской истории. Я сейчас точно не вспомню, но там было про самобичевание. Он сидел и плакал, а я ничего не понимал. Я начал у него выспрашивать, а он на все вопросы мне отвечал, что Влад ни в чем не виноват, это он, мол, такой испорченный, что Владу до него даже касаться противно. И, мол, его одержимость нужно выжигать каленым железом. Вот тогда это и началось. Я ловил его когда он прижигал себе руки, резал какие-то буквы на коже — имя твое наверное — колол себя иглами и вообще старался причинить себе боль, как можно больше. Я рассказал его родителям. Тогда и всплыло, что ему нравится парень. Он тогда это признал так спокойно, а я думал Колька его прибьет. Он же военный. У него представления-то вполне определенные. Но Николай ничего не сделал. Я потом уже его спросил, как он сумел сдержаться, а тот мне ответил: «Ты просто не видел его лица. Он так обреченно на меня смотрел, будто знал, что я его вот сейчас расстреляю. Больше чем он сам себя я его ненавидеть не смог бы. У него было всепоглощающая ненависть к себе в глазах. И, кажется, он даже хотел расправы над собой. Когда я ничего не сделал, даже не закричал, он даже как-то разочарованно вздохнул. Я ничего не смог ему сделать, он уже сам все сделал». Потом все немного затихло. До конца года он все еще занимался этими самоистязаниями, но потом все кончилось. Кажется это уже было в шестом классе. Я сначала обрадовался, думал у него отходит. Но однажды я спросил, и он ответил, что теперь Влад вполне справляется сам — и бьет, и унижает, и наказывает по-всякому, так что нет необходимости делать все это самому. И улыбался так страшно. Страшно видеть такую улыбку на лице ребенка. Он начал ходить в качалку, на борьбу. Я опять ничего не понимал. Спросил. Он сказал, что ему легче все сносить зная, что в случае необходимости он сможет дать отпор, что он терпит все не от слабости, а потому что сам так хочет. В общем — все было плохо, и я не знал, как ему помочь. Вот так-то. Я слушал весь этот ужас и думал, что при таких обстоятельствах сам вряд ли смог бы выйти из такой ситуации с достоинством. Андрей тысячу раз мог меня остановить, но не стал. И безнаказанность привела теперь меня и его к тому, что мы с ним имеем. Лучше бы он тогда отметелил меня, не терпел бы, поставил бы на место. Но он этого не сделал. Решил оставить меня виноватым. И ничего нельзя с этим поделать. — Я останусь здесь на неделю. Он чувствует себя виноватым за то что чуть тебя не угробил. Прослежу, чтобы он опять чего не натворил. Но… надо что-то делать. Он идет вразнос и мне очень тревожно за него. За вас. От него многое зависит, но ты пойми — от тебя, от твоего поведения тоже. И каждое твое действие может стать фатальным. — Он чувствует себя виноватым? Никогда бы не подумал, что он на это способен. Всегда такой уверенный… — Да, ты не мог ведь даже предположить, что он нуждается в боли и управлении… Или мог? Ты слишком спокойно воспринял то, что я тебе сказал. Догадался? — Не то чтобы… И догадался о чем-то. И кое-кто навел на мысли. Но да, я это уже знаю, чувствую. И опасаюсь предпринимать какие-то шаги чисто из инстинкта самосохранения. Но… оставляя как есть я не спасу ситуацию. Значит, надо начинать что-то делать. Дядя Вова кивнул и выключил воду.