Жить для... (Часть 2)

Начать обвинять Андрея в том, что не остановил меня, хотя и мог — в этом я весь. Опять слабая попытка переложить с себя ответственность, трусливое бегство от необходимости исправлять то, что сотворил давным-давно и считал, что все быльем поросло. И благо дело, знал бы, как именно исправлять. Но ведь сижу, жду подсказки. Вечно плывущее по течению дерьмо. Он меня любит. Его психика работает неправильно. Он не знает как выкручиваться. Но разве это именно так? Он же совершенно сознательно привел сейчас меня туда, где я нахожусь. Привел, поставил перед фактом и надеется, что теперь я хоть что-то сделаю. А если не сделаю? Тогда он сделает сам. Прикончит нас обоих, чтобы больше не мучились. И на самом деле будет прав… со своей точки зрения. Ему незачем жить, если я не приму его. Но он всего лишь дал нам шанс. А это значит — сейчас, здесь, все зависит от моих чувств, от моей готовности быть с ним рядом — не на словах, а на деле. Способен ли я на это? Теперь я точно знаю, что Андрей на меня надеется. Поговорить с ним? Разве так легко ему, перешагнув через собственные тяжелые воспоминания снова поверить мне. Разве может он быть уверен, что я не растопчу снова? Я и сам в этом не уверен. Но, раз он начал все это, значит все еще надеется, что я могу быть другим. Он позволяет себе расслабиться только в постели — видимо это сильнее его. Он забывает с каким подонком имеет дело, отдается чувствам, возбуждению. Закрывая глаза что он видит? О чем мечтает? Раньше я думал: о чем мечтает, то и делает. Но разве это обязательно? Разве не может он делать одно, а мечтать при этом о другом? И может ли он себе позволить это со мной? Надо сказать, что во время секса я, чаще всего, нахожусь в колено-локтевой позе. Почему? Скорее всего он боится. Опасается, что утонет в ощущениях, что захочет, чтобы я дотронулся до него. Отдаться циничному негодяю? Разве это допустимо? В этом причина? И не имеет значения, что я уже не тот. Он-то имеет полное право не верить моим словам. Я и сам не до конца уверен в своей искренности. Отпусти он меня сейчас — как я себя поведу? Получается, дело было во мне. В моей бесхребетности, эгоизме, в отсутствии настроя и желания решать проблему. В отсутствии понимания сути происходящего и нежелании ее понимать. Я не могу читать его так, как может он и не стремлюсь это делать. Я даже не вижу заранее, когда он меня хочет. И о каких чувствах вы говорите, когда я даже этого не вижу? Вот и он — точно знает, что я его не люблю. И разве он может себе позволить умолять о любви? Просить? Мучиться от безответных чувств? И разве он может позволить себе довериться не любящему его человеку? Весь такой из себя крутой-мачо супер-пупер гений-финансист. Не может. И ненавидит себя за то, что любит. И ненавидит меня за то, что не люблю. И наказывает в меру своей фантазии. И я уже согласен — наказывай, учи, дрессируй, только не убей ненароком. Говорят, насильно мил не будешь, но что мы имеем на данном этапе? От меня — нет, не любовь конечно, но физическое влечение и понимание. От него — тоску по прошлому, ненормальному, уродливому, незаживающую рану и бешеное чувство. Но, со свойственной ему извращенной логикой, Андрей надеется, что тогда, в школе, я не просто так к нему цеплялся. Что было между нами что-то… Вот что! Он думает, он верит в то, что мои издевательства были не от моего страшно мерзкого характера, а от моей тяги к нему. Наверное он даже уверен в этом, потому что я сам не раз спрашивал себя, какого черта мне от него было нужно? И тоже не находил другого ответа. И теперь… он думает… или знает? Знает, что он мне нравился тогда, что мне нравилось его унижать, мне нравилось причинять ему боль… И разве это не так? Именно тогда он увидел любовь такой. И решил, что она такой и должна быть. Я сам показал ему такую свою… Любовь? Разве что-то подобное я чувствовал? Но никто… больше никто в классе не рисковал его трогать. Это было только мое право. А если бы тронул? Внутри заворочалось какое-то непонятное, дико-злобное чувство… Даже Серега… или Кир? Не помню точно кто-то из них, говорил, что между нами искрило. Я такой тупой? Я только сейчас это понял? До конца понял. И как я смог откинуть все это потом, после школы? Как нечто фантастическое, не мое, ненужное и неправильное и уже поэтому недостойное моего внимания. Забыть. Как сон. Хорошо, у него с психикой проблемы. А у меня? Иногда, Андрей позволяет себе расслабиться, укладывает меня на спину, забрасывает мои ноги себе на плечи или заставляет держать их под коленями и входит, трахает очень глубоко, медленно, долго. Будто пытается донести до меня что-то. Какие мысли бродят у него в голове в эти моменты? На что он надеется? Будто проверяет — не изменилось ли хоть что-то? Не начал ли я хотя бы пытаться стать ему ближе? А я? Что делаю я? Разве я позволял когда-нибудь себе хотя бы подумать о возможности проявления своих чувств. Или даже не проявления, а хотя бы заинтересованности в происходящем, в человеке, который меня пользует? Разве я пытался услышать его? Разве хотел я дотронуться до него не отталкивая, а наоборот? Как он там говорил дяде Вове? «Владу до него даже касаться противно…» Спазм в груди. Нет. Никогда. Я вцеплялся мертвой хваткой в простыню, корчил страдальческую морду. От боли, от стыда… только что не плакал. Хозяин не позволял мне зажмуриваться, я должен был глядеть ему в глаза. Что я должен был там увидеть? Свое отражение? Его чувство? Его боль? Разве я старался рассмотреть, что там? Мне… сначала было просто стыдно. Потом привык, стал как бревно — и страшно представить, что при этом ощущал Андрей. Видел эту пустоту в моих глазах. Знал, что не излечится, что умрет, если у него не получится мне показать, объяснить. И словами не передашь ведь. Я вдруг понял — кроме тех первых двух раз, он на самом деле больше никогда не причинял мне боль во время секса. Никогда. Даже наоборот — все что он делал можно расценить как стремление снять любой болевой эффект, который мог бы у меня возникнуть. Иногда он увлекался настолько, что трахал довольно жестко, но, черт меня раздери, если мне это не было по душе. Вот и в этот раз, (это было через неделю после отъезда дяди Вовы), Андрей был ласков, оглаживал все мое тело, целовал, щекотал языком соски и терся животом о мой стояк. Физиологическая реакция — и все? Он не связал меня на этот раз и я подумал, что это все-таки не совсем привычно. Я плыл в его руках и вяло размышлял, о том, что видит перед собой Андрей? Бревно, с пустым взглядом на тупой физиономии? За что он меня любит? Но я, как всегда пользовался его нежностью, с удовольствием подставлялся под его руки, ощущал легкие покалывания по коже как от электрических змеек. Все мое либидо спустилось туда, вниз, где ерзал Андрей. Такое его поведение — нетипичное, расслабленное, будто не раба трахать собирается, а с любимым человеком любовью заниматься — оно было редкостью. Обычно он боялся настолько открыться. Обычно был все-таки грубее, но сейчас он извинялся. Это было чудо и скорее всего, не скажи мне дядя Вова тогда, что Андрей чувствует себя виноватым, я бы опять ничего не понял. А еще я, затаив дыхание смотрел, как поднимается его член реагируя на мою позу — раскрытую, доступную, беззащитную. И он смотрел в мои глаза. Там — неверие, робкая надежда. Неужели он видит? Видит, что мне стало… интересно, любопытно, приятно. Видит, что я не отсутствую, пытаюсь сделать шаг вперед. И он меня баловал, как делал это иногда, пребывая в хорошем расположении духа, много времени потратил на прелюдию. Я — тупой, я — ни за что на свете не хотел признавать насколько все это мне нравится просто из чувства протеста. Почему? Почему я ему врал? Почему не показывал, что улетаю в нирвану от его касаний? Даже если потом говорил, что мне было хорошо — он видел и так, по моим глазам. «Хорошо, но лучше бы тебя не было. Совсем. Лучше бы ты сдох и оставил меня бы в покое». Вот что он там мог видеть. И понятно дело, мои излияния после он считал враньем. Потому что я прятал свои эмоции, притворялся равнодушным и нечувствительным. И делал больно ему, человеку, который и так от моих действий настрадался. Я пытался сопротивляться. Даже тогда, когда уже признал его власть, поклялся быть ему верным. Даже тогда я продолжал врать, пряча свое желание, не пуская его в душу. Сам, сознательно перекрывал все клапана, способные дать нам обоим дышать. Я улетал. Когда я отцепил руки от простыни я не заметил — осознал, что положил их ему на задницу — ну это же нестрашно. Он меня трахал, а я помогал ему руками входить более резко и глубоко, пока не заметил, что практически трахаю им себя. Сам. Мне стало почти весело. Я заметил, что он хотел отстраниться — не знаю для чего, может перевернуть меня хотел, но я не дал. Прижал, ощущая его в себе, пробуя и смакуя это чувство наполненности. И силы моих рук хватило на это вполне. И я подумал, что могу… Я позволил ему выйти, поймал недоуменный взгляд, посмотрел на собственный стояк и у меня переклинило. Я так давно его хотел. Я ухватил его за влажный член, сжал… вызвав душераздирающий стон. И через пару секунд, уже ничего не соображая просто приподнял его за задницу и усадил на собственные пальцы. И сначала даже застыл от удивления. Он был… чистый. Он внутри был чистый. Мои пальцы легко скользнули внутрь, будто он каждый день только и делал, что разрабатывал свою дырочку. Я не понимал. Он знал? Готовился? Или он… Почему? Как это возможно? Я даже не предполагал. Я сделал это и был морально готов испачкаться, хотя даже не вспомнил на самом деле. Но ни о какой брезгливости и мысли не было. Меня столько раз выворачивали кишками наружу, что нет, не было. Но к тому, что будет чисто я был не готов. Мне окончательно снесло крышу. Андрей выгнулся, дернулся, но хватка у меня, подкрепленная диким возбуждением и адреналином, была железная. Он не смог вырваться. Не закричал — заскулил. У меня в голове этот звук взорвался мелкими злобными кровавыми брызгами. Я не хотел его отпускать. Я трахал его в задницу пальцами так глубоко, как мог, заставляя его выгибаться, скулить, тонко, совершенно не своим голосом подвывать. Может быть ему было больно. Может он сам хотел и позволил. Анализировать я был не в состоянии. Следующее, что я мог бы сделать с ним — я вошел бы в него. И он бы не смог сопротивляться. Член окаменел и яйца свело от одной мысли что я могу это сделать. Вот прямо сейчас, натянуть эту чертову жестокую задницу, вытрахать из нее весь бред, что скопился за время моего отсутствия в его жизни, так, чтобы не то что диктовать — даже думать не мог… Почему он не вырвался? То ли не мог — все-таки он перенес инфаркт не так давно и даже невооруженным взглядом было видно, что ослабел, давно не занимался своей любимой борьбой, не тренировался. С другой стороны — он устроил мне такую жизнь, что мне пришлось стать физически сильным и выносливым, чтобы не сдохнуть от очередного его развлечения. Я накачался, хоть и изматывал меня Хозяин пытками. Но, с другой стороны — я был полностью ему подвластен и скажи он мне «стоп», останови меня — я бы остановился. Я уверен в этом. Он не сказал. И тогда я со всей остротой своего разбушевавшегося желания осознал — он хотел сам. Бешено, жадно, до звездочек перед глазами хотел, чтобы я его взял. Он мечтал об этом возможно всю жизнь. И никогда в жизни не позволил бы мне это. Он считал это своим позором, своей бедой. Но, попав ко мне в руки не смог сопротивляться. Если раньше я еще мог сомневаться в его жажде, то теперь — нет. Никак. Не сходилось. Он мог говорить что угодно, но теперь я знал. Именно поэтому он обычно ставил меня раком — чтобы не сорваться, чтобы не дать мне возможности… И себе. Мысли бились в голове, я все никак не мог справиться с бушующим либидо. Прошло несколько долгих минут, прежде чем до меня дошло, что же я вижу. А потом это случилось — я увидел всю картину целиком — его экстаз, его бешенство, его страх и боль, его неприятие и всепоглощающее желание, его гнев и презрение ко мне и к себе. Его взгляд стал совершенно черным и мутным, как глубины бушующего океана. Я попался в ловушку. Мое самоуправство, наглое, бездумное, пробудило к жизни сам Ад и я уже через минуту знал — это мое выступление можно считать последним. Некому его остановить. некому удержать его карающую руку. Он смотрел на меня — похотливого, наглого засранца, которому не верит ни на грош, которого остается только сгноить в выгребной яме. Его взгляд был таким. Я знал точно — мое проникновение доставило ему физическое удовольствие, но от этого было еще хуже. Поняв, что натворил, я не мог, оставить все как есть, но и резко выдернуть руку — тоже не мог, зная, что его тело реагирует совершенно определенным образом. Его лицо исказилось — то ли мукой, то ли блаженством — никогда не думал, что можно перепутать эти две эмоции. Он распахнул рот, я думал, закричит, но звука не было, только тяжелое дыхание. Еще одно мое шевеление пальцами — и его накрыл оргазм, он прижался ко мне, слегка подрагивая. А я гладил его по плечам, пытаясь остановить мгновенье, забыв напрочь с кем имею дело. И, наверное, прощаясь. Мои эмоции — я повел себя как последний идиот, не думая о последствиях, поддавшись сиюсекундному настроению. Мне даже в голову не пришло, что нужно было хотя бы спросить… Хотя, что бы он мне ответил? Разве дал бы добро? Нет, Андрей никогда не говорил мне, что его нельзя трогать, но так…! Ну да, я же творческая натура. Думать — не мой стиль. Дурак! Даже подумать страшно…. — Какого черта ты сейчас сделал? — я не узнал его голос, дрожащий, хриплый, будто сорванный. Но он же не кричал… Вопрос был явно риторическим. Я замер перед Хозяином как кролик перед удавом. — Я никогда не хотел, не хочу сейчас и никогда не захочу. Мое тело — да, оно… сломано, оно может меня подвести, но ты… Ты — падаль… Его голос предательски дрогнул и я понимал, что это означает. Андрей сполз с кровати и исчез в ванной, старательно пряча лицо. Что же теперь делать? Ждать расплаты? Я, дав себе несколько секунд на размышление, тоже спустился на пол, переместился так, чтобы оказаться лицом к ванной комнате, согнулся, прижав лоб к полу и вытянув руки вперед. Я понимал — то, что я сделал, будет иметь очень серьезные последствия. И даже не так — чем дальше, тем отчетливей я понимал, что не до конца понимаю, что же именно я натворил и возможно все даже хуже, чем я себе представляю, хотя и от моего понимания по всему телу шла дрожь. Андрея не было минут 15, и за это время я успел себя три раза похоронить. Когда же он вернулся и наткнулся на мое распростертое перед дверью тело, мне уже хотелось, чтобы казнил немедленно, слишком страшно было ожидание. — Поднимись, — его голос был хриплый, но спокойный. Я принял более вертикальное положение, но голову поднимать не рисковал. — Отправляйся в свою клетку. Я не хочу тебя сегодня больше видеть. Я покорно отправился на свое место, понял, что сейчас наказания не будет, что мне предстоит промучиться в ожидании еще какое-то время. Я сжался в комок на одеяле и Андрей сделал то, чего еще никогда не делал — накинул на клетку покрывало. Чтобы меня вообще не было видно? Но перед этим я успел-таки глянуть на его лицо. Оно отпечаталось у меня в сознании. Его глаза… блестящие, красные, губы все искусаны. Похоже, он накрыл меня покрывалом не для того, чтобы не видеть меня, а для того, чтобы я не видел его. Чтобы не понял, как же я его достал. На следующее утро я Хозяина не видел. Он уехал рано утром, а вернулся поздно вечером — злой, уставший и какой-то весь зеленый. Я весь день провел в клетке, без света, еды и воды, потому что покрывало он так и не снял, а вылезать без разрешения я не рискнул. Настроение у Андрея было кошмарным. Он сухо сообщил, что не справляется с моим воспитанием, нужны более суровые методы. И он договорился со своим старым знакомым, специализирующимся на этом виде деятельности. Что он имеет в виду, подумать было страшно. И от этой недосказанности и еще более от тона, которым он все это говорил меня прошиб холодный пот. Черт, я знал, что рискую, правда рискнул даже больше, чем собирался, но я знал… Липкий ужас заставлял замирать сердце, дыхание сбоило и я сомневался что переживу новую катастрофу в своей жалкой жизни.