Жить для... (Часть 2)

Я очнулся — как проснулся от страшного сна. Через секунду понял — нет, не было это сном. Мерзкие, отвратительные ощущения, боль внутри невыносимая и как метки — царапины на горящих плечах. К горлу подступила тошнота. Как же хреново. Распахнул глаза, понимая, что сейчас блевану… — Что? — голос Андрея. — Тошнит. Он помогает приподняться и меня долго и мучительно рвет в подставленный таз. Как же хреново. — Это от температуры, — спокойно и уверенно сообщает Андрей. — Правда? А я думал — от мерзости, что ты сотворил со мной. Почему я в кровати? Разве псам место в человеческой постели? — Ты не пес. — Ах, ну да. Я сука. Но все равно не вяжется. — Ты не сука. — Разве? Я замолкаю. Силы заканчиваются. Холодно. Так холодно, что колотит. Он тоже молчит. Сидит сжавшись, на меня не смотрит. А я на него смотрю и вдруг ловлю себя на мысли, что не боюсь. Совершенно. Мне настолько плохо, что на другие чувства просто нет сил. И мне становится хорошо. Не физически. На душе. И я засыпаю.

***

В следующий раз просыпаюсь и снова вижу его рядом. Удивляюсь. Я не знаю сколько продремал, но кажется в прошлый раз в комнате было светло. Сейчас темень. А все еще сидит. Мне трудно дышать, тянет кашлять и я зачем-то сдерживаюсь. — Где мы? — В больнице, — он отвечает сразу, будто только и ждал, когда я задам вопрос. — Почему? — Ты заболел. Воспаление легких. — Хорошо. — Это не хорошо. Кашляю. Да, действительно похоже на пневмонию. Но я с ним не согласен. Я бы с удовольствием заболел бы и чем-нибудь похуже. Чтобы уже не встать с гарантией. Я раздумываю об этом несколько минут, но потом приходит медсестра, вкалывает антибиотик. Они поднимут меня на ноги. На все четыре конечности. Жаль.

***

Чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что не хочу жить. Я противен сам себе. Я несомненно противен Андрею. Он просто не может любить то, что я собой сейчас представляю. Меня это почему-то расстраивает. И жить не хочется. На второй день температура падает, я начинаю лучше соображать. Но легче не становится. Грязь. Я грязный внутри. Я грязный снаружи. И грязные мысли Андрея заводят меня, отчего я понимаю, что и душа моя стала грязной — не отмыть. Я, раз за разом, вспоминаю его жадный, ненормальный взгляд. Сейчас он не такой, но я помню тот, на псарне. От одной мысли об этом месте меня выворачивает. Я не могу уложить в голове факт, что это место существует. Существуют те псы, чертов Валера, и Андрей — он тоже теперь ассоциируется с тем местом. И это невыносимо. И еще более невыносимо, что я тоже теперь принадлежу тому месту. Я плохо сплю. Меня мучают кошмары. И я не могу так жить. Но умереть мне не дали. Жаль. Андрей почти все время сидит рядом со мной. Он молчит. Он не смотрит на меня, но почти все время держит за руку, гладит ее. Мне все равно. Я не хочу жить. Я думаю, что буду лежать в больнице долго, потом все вернется на круги своя. Только вот появилась существенная разница между мной до псарни и мной после псарни — я не хочу жить.

***

— Тебе понравилось смотреть, как псы меня дерут, Андрей? Он смотрит на меня пристально, в глазах снова заклубилась темнота, но он грустно улыбается: — Честно говоря, очень. Он тут же опускает голову. — Я не горжусь, тем что сделал, Влад. Но мои парни фотографировали тебя — такая красота получилась. Я потом покажу. Твое лицо — это страдание на нем, изысканное угощение. Твоя поза — изломанная фигура, достойная кисти художника. В те моменты можно было видеть твою измученную душу просто посмотрев тебе в глаза — непередаваемое ощущение. И в то же время больное возбуждение, особенно перед оргазмом. Жаль я не могу достойно описать то, что видел… — Ты собирался завести мне постоянного… «партнера». Из тех псов, что меня трахали? — А ты бы этого хотел? Кого-то успел выбрать? Меня снова замутило. От одной мысли, что я опять окажусь под кобелем накрыло так, что я вынужден был дернуться к тазу. И тут же — совершенно дикое, неправильное, страшное — предвкушение, надежда, что все это повториться. Умереть. Мне срочно нужно умереть.

***

Только через неделю я осознал, что Андрей сам ухаживает за мной, забросил все свои дела, подпускает ко мне только медперсонал. Смешно. Что он пытается доказать? Что я ему дорог? Однажды я его спросил — «зачем ты так возишься со мной?» Он ответил, но я ему не поверил. Он сказал: «Я тебя люблю. Я всегда буду возиться с тобой и для меня нет ничего важнее». Тогда я сказал: «Это неправда. С любимыми так не поступают». Он промолчал. И тогда я спросил снова: «А ты не думаешь, что когда-нибудь я не выдержу насилия. Не морально. Ты очень ловко изменил мое мировосприятие. Но что если не выдержит мой организм? Просто сломается — почки, сердце, легкие. У меня внутри чертова уйма органов, подвергающихся жуткому давлению.»

***

Меня выписали почти через месяц. Я не помню ни дня, чтобы Андрей не провел в моей палате. И мой организм достаточно быстро шел на поправку. Чего не скажешь о моем душевном состоянии. Я четко для себя осознал — я больше не могу жить. У меня не хватает моральных сил терпеть все это. Я не собирался бунтовать, но у меня появилось устойчивое ощущение, что слишком долго я не протяну. Я не в силах что-то изменить. И, наверное, уже ничего не хочу менять. Если человек барахтается в своем дерьме и не хочет из него вылезать, если знает, что у него проблемы, но не хочет с ними бороться, я не смогу помочь. Неважно, насколько виноватым я себя чувствую, но если я и вогнал его в эту задницу, то он-то тоже ничего не сделал, чтобы из нее вылезти. И потворствовать все время его прихотям — не выход. Я, можно так сказать, в лепешку разбился, пытаясь искупить вину, пытаясь прочитать его желания и пытаясь соответствовать его представлениям о любви, пытаясь помочь. Но ведь он точно знает, что его извращенные представления о чувствах ненормальны. И он точно знает, где выход, но не хочет им пользоваться. И при намеке на этот выход слетает с катушек и готов меня изничтожить. Хорошо, я согласен, пусть уничтожает, я больше не буду цепляться за жизнь, я не могу помочь. И пусть живет дальше сам, как хочет. Мне было плохо. При всей моей решимости были две проблемы, мешающие мне умереть. Первая — Андрей не даст мне так просто сдохнуть, будет держать до последнего. Он будет меня лечить, будет сдерживаться, сколько у него получится. И у меня есть шанс только в те моменты, когда он теряет над собой контроль. Я могу злить его, провоцировать. И вот тогда надо не упустить свой шанс и позволить себе больше не держаться за жизнь, отпустить свое сознание, преодолеть волю к жизни. Ну и что, что я прожил только 28 лет. Я неплохо провел время. Некоторым и этого не досталось. Но, к сожалению, была еще и вторая причина и, на мой взгляд, она была значительно серьезней. Я до слез не хотел расставаться с Андреем. Он меня к себе приручил. Мне нравилось с ним говорить в те редкие моменты, когда он мне позволял. Мне было приятно его тепло, когда он позволял это себе. Мне нравилась его забота, когда я в очередной раз выплывал из Ада. Мне хотелось свернуться в клубочек в его объятиях, и чтобы он никогда меня не выпускал. И еще мне очень хотелось когда-нибудь обнять его. Крепко, укрыть его собой, чтобы он почувствовал защищенность и счастье от принадлежности мне, которые иногда испытывал я от принадлежности ему. Мне казалось, тогда он освободился бы от своих навязчивых потребностей, и у него пропала бы необходимость причинять мне боль. А может быть и не пропала бы совсем, может немного осталась бы, но я не против. У меня теперь легко возникало возбуждение от некоторых форм морального и физического давления. Некоторые такие воздействия были мне очень приятны. Я не стал законченным мазохистом, но что-то такое появилось. Вот если бы еще Андрей соображал, что делает. В день возвращения домой я собирался вести себя как обычно, но, приводя меня в спальню Андрей не дал мне залезть в клетку, встал напротив меня, внимательно вглядываясь в мое лицо. Я не знаю, что уж он там увидел, но его взгляд мне не понравился. Его можно охарактеризовать одним словом — «обреченность». Больше ничего. Я молчал. Мне нечего было ему сказать. Я проиграл. Но не только в силе или успешности. Я проиграл наши жизни, наше счастье. Я не справился с некоей миссией, которую сам себе придумал — по спасению Андрея от него самого. А Андрей вдруг отвел взгляд, поднял глаза куда-то к потолку и я увидел, что он еле сдерживает слезы. Он стоял передо мной и плакал. Моя мама назвала бы это «крокодиловы слезы». Я видел, что он пытался сдержаться, но тщетно. Слезы упорно продолжали течь по его щекам, но, почему-то, это сейчас меня не так уж и трогало. Я молчал, поднял глаза к потолку и разглядывал его внимательно, будто боясь упустить какую-нибудь трещинку. Слез не было, желаний тоже. Услышав звуки шевеления рядом, опять посмотрел на Андрея. Тот шагнул к кровати, сдернул с нее одеяло и укрыл им меня, обнял. Да-да, это именно так, как мне нравится. Жаль, Андрей редко себе это позволяет. Я удивился. Что это он? Совесть замучила? Да поздно уже. Я молчал. Андрей тоже молчал некоторое время. Но мне все равно. Какой смысл теперь жалеть о том, что сделал? Для него, для меня. Да, я сожалел, но в отличие от него у меня уже не было чувства вины. Я расплатился. А он? Наша взаимная виновность нарушилась. Самое странное, что я не хотел и свободы. Хотя бы по той причине, что, будучи свободным, я не избавлюсь от своего прошлого. Я все равно буду помнить, что Андрей со мной сделал и чувство отвращения к себе не позволит мне жить безмятежно. Я совершенно точно не смогу жениться и уж тем более завести детей. Ни у кого не должно быть такого отца. А Андрей? Может быть, он именно поэтому даже не помышлял о детях и семье? Я вспомнил свою смешную мысль, что он может замутить с Аней. Но почему? Я так и не знал. Но пожалуй, это была последняя эмоция — легкое любопытство. Интерес, как он превратился в этого монстра? И откуда у него, черт возьми, такое потрясающее умение делать минет? Я вопросительно взглянул в глаза Андрею. Тот сполз на пол и теперь сидел, прижавшись затылком к стене, правда, уже не дрожал. Я видел, что ему очень плохо и мне было бы его жаль, если бы я не знал, в какого хищника он умеет превращаться. Наконец, он провел ладонью по лицу. Его глаза были уже сухие, он явно опять взял себя в руки. — Давай поговорим. Я скептически глянул на него. Честно говоря, не хотелось. Ну, может только если он поделится со мной своей тайной, как он дошел до жизни такой. Только на этот вопрос я, может быть, хотел услышать ответ. Но на самом деле, потом я хотел бы только одного — умереть. Сегодня, сейчас. Я немного помолчал, решаясь. Все-таки я действительно отвык быть с ним на равных. Это стало для меня невозможным. Хотя по изначальному договору, разговор — это то время, когда мы делаем откат назад. Я на время становлюсь человеком. Но я уже не могу им стать. — Я знаю, что перегибаю палку. И я боюсь за тебя. До паники боюсь, что ты не сможешь… справиться. И… мне жаль. — Зачем ты мне это говоришь? — Я не знаю, чувствую, что должен. — Ты ничего не должен. Ты — Хозяин. Я — раб. У тебя не может быть никаких долгов передо мной, черт возьми. Я заткнулся, хотел сдержаться. Андрей тоже молчал. Нет, я конечно понимал, что он хотел извиниться, но разве за все это можно просто извиниться? Разве я смог бы простить, если бы был человеком? Слава Богу, я не человек, поэтому и прощать не должен. — Андрей, можно я попрошу? Я хочу, чтобы ты рассказал мне одну вещь. Но, если не захочешь — не надо. Это не обязательно. — Что ты хочешь знать? В его голосе усталость. — Я хочу знать, что произошло. Я знаю, в чем состоит мой грех. Но это — сущая безделица по сравнению с тем, что было дальше. Я прав? Это случилось позже, когда ты поступил в ВУЗ. Тогда точно что-то произошло. Ты именно тогда нахватался таких специфических умений, да? И крыша у тебя тогда поехала. Честно говоря, я думал — нарвусь на грубость. Даже предположил, что он взбесится и снова устроит мне пытку в наказание… Но он только голову повесил. Потом медленно кивнул. — Почему ты именно сейчас решил меня об этом спросить? Ну, не рассказывать же ему всю ту длинную цепочку рассуждений, которая привела меня к этому вопросу! — Андрей, у тебя не очень получилось дебилизировать мой мозг. Я, хоть и вещь, хоть и тряпка, но вполне разумная. Я не разучился мыслить, хотя ты очень старался. Что это я вижу в его глазах? Радость? Облегчение? О! Он приучил меня следить за каждой своей эмоцией! Рано радуешься. — Но я тут понял, что больше выносить это нет сил. Просто нет. Я знаю, что буду терпеть до тех пор, пока ты меня не прикончишь. Но ты, может быть, не знаешь одну вещь: я всегда цеплялся за жизнь, хотел выжить, чтобы что-то исправить. Но месяц назад я понял, что больше не могу, это бесполезно. И за этот месяц мое настроение не изменилось. Прости меня. Я знаю, что я обещал, но больше я просто не в состоянии терпеть. Ты легко теряешь контроль. Ты несколько раз доводил меня до черты, где я решал, жить мне дальше или не стоит. До псарни я всегда решал выжить, не отпускал себя, пытался приспособиться, убеждал себя в необходимости и правильности всего, что ты делаешь. И я радовался, что я выжил. Но теперь во мне что-то сломалось. Я не хочу больше жить, не хочу больше себя уговаривать. В общем, последний вопрос, который у меня остался — как ты превратился в такого зверя? Я точно помню, что из школы ты ушел еще нормальным. Смотрю на Андрея равнодушно. Мне почти все равно, что он мне ответит, и ответит ли вообще. Не захочет — и фиг с ним. — Значит, решил сбежать? А ты не думаешь, что я могу сдерживаться, не доводить тебя до грани и еще долго измываться над тобой? — Мне все равно. Делай что хочешь. Я просто больше не позволю себе всплыть. Это невыносимо — возвращаться после такого к жизни и снова начинать осознавать себя. Будет больно — буду плакать, будет унизительно — наплевать, но нет, я не думаю, что ты сможешь долго сдерживаться. Когда-нибудь ты перегнешь палку окончательно, ты это не контролируешь. И я позволю себе упасть в бездну, разрешу себе сдохнуть. У меня нет ничего, ради чего стоило бы жить. Сейчас, Андрюш, не поможет ничего. Ты забрал все. Никакие угрозы меня не остановят, тебе просто нечем мне угрожать. Единственное, отчего мне становится больно — это оттого, что я расстанусь с тобой, с тем светлым мальчиком, которого помню и которого у меня не получилось спасти. Но сил нет, я устал. Андрей смотрел на меня и в его глазах опять заблестели слезы. Я немного помолчал, подполз к нему ближе, взял его за руку — холодная, как у трупа. — Не переживай, Андрюш, может это и к лучшему. Уйду я — ты тоже сможешь освободиться. Смотри на это позитивно. Такой изуродованный мозг не должен существовать, ты же должен это понимать. Только одна просьба — объясни мне… что случилось? Андрей кивнул головой. — Хорошо. Я расскажу тебе, сейчас, здесь. Пожалуй, мы действительно дозрели до этого разговора. Только попрошу принести сюда чаю.