Жить для... (Часть 2)

— Влад. Я не хочу, чтобы ты хотя бы на секунду думал, что я перед тобой оправдываюсь. Нет у меня такой цели. Ты, без сомнений, лучше меня поймешь, но не вздумай меня оправдывать. В том, что я, наивный лопух, попался, нет твоей вины. Именно поэтому я всегда говорил, что не мщу тебе, что причины моих действий совершенно другие. Это так и осталось неизменным. Я никогда тебе не мстил. Не в тебе было дело. Во мне. Что я мог на это сказать? Я уже понял. Действительно, не во мне. Почти. — На четвертый день ситуация разрешилась, — продолжил свой рассказ Андрей, — Я проснулся утром не в своем номере. Это вообще был не номер. Подвал, клетка, тусклая лампочка на потолке. И на самом деле я не проснулся, а скорее очнулся. Совершенно голый, руки, ноги связаны. Рот заткнут какой-то тряпкой. Самое странное — я почему-то почти не удивился. Я хорошо помню то ощущение. Кажется меня потрясла нереальность происходящего. Все вместе. Начиная с самой этой поездки — она уже казалась какой-то нереальной. Потом я думал, что видимо, подсознательно, я чего-то такого и ожидал. Я не впал в истерику, не пытался вырываться. Помню, лежал и думал, пытался понять — это меня Петр с потрохами продал или он понятия не имеет что случилось. Голова болела жутко. Видимо, чтобы без проблем вытащить из номера меня отключили какой-то злой химией. Меня немного успокаивала мысль, что уехал я с Петром совершенно официально, значит, даже если он меня продал, то родители встанут на уши. А папа у меня не последняя шишка в ФСБ. И были в курсе, куда я поехал, с кем, на сколько и прочее. За то, что может со мной случиться, с Петра спросят. А возможно он уже сам поднял панику, ищет… Хотя, почему-то я почти совсем не верил, что меня похитили, и Петр не в курсе кто. Сам не знаю почему. — Сколько пролежал так не знаю. Может час или два. Но когда-то это должно было закончиться. Может этим они пытались меня деморализовать, но вышло наоборот, я смог подготовиться и выслушать свой приговор. Ты знаешь — я умею держать удар. Вошедшие были арабами. Арабский я не знал, но английский у меня отличный. И эти парни начали говорить со мной по-английски. Они рассказали, что такие как я, белые мальчики, очень высоко ценятся на невольничьем рынке, что меня продадут в гарем после соответствующего обучения, что я никогда не попаду домой и в моих интересах быть очень послушным. Они сообщили, что человек, с которым я сюда приехал, меня не найдет, у него нет никаких шансов. И что из дома мне не помогут. Что инсценируют несчастный случай и тому подобное. Я не знаю, какую реакцию они ждали, но они ее не получили. Я просто кивнул головой и уставился в потолок. На самом деле, я, конечно, не был спокоен, но, как бы сказать, я почему-то воспринял подобную перспективу как логичное следствие своего поведения. Я думал, что я неправильный и когда-нибудь, что-нибудь неправильное просто обязательно должно было со мной случиться. За мою запретную любовь, за мою слабость. Я гей и хотел быть с тобой — урод с противоестественным желанием. И раздвигать ноги — это то, что мне положено делать. Я же сам этого хотел… Это — как судьба, рок. — Нет, мне не было все равно, но я не мог выбраться из этой ситуации сам, значит, надо было приспосабливаться. Я заставил себя поверить, что Петр все-таки ни при чем, и меня выкрали без его ведома. Это предположение немного успокаивало, была надежда что будут искать, что сообщат родителям. Андрей встал, налил себе выпить. Было видно, что рассказ не дается ему легко, его рука, наливающая что-то крепкое в фужер, подрагивала, и глаза он отводил, и губы кривил болезненно. Но я чувствовал какое-то удовлетворение, возможно неправильное, нехорошее, но вполне объяснимое. Мне нравилось, что он, оказывается, всего лишь человек, способный мучиться, испытывать психологическую боль. Он не был бесчувственным роботом, и его можно было достать. Теперь я это знал. Выпив, Андрей уселся на кровать и продолжил: — Как я потом выяснил, меня увезли в какую-то глушь, вглубь пустыни, в небольшую деревню. Там тренировали будущих рабов и это был, как бы, местный бизнес. Поселили в бараке. Кроме меня там находились еще примерно тридцать человек. Грязные, голые, такие разные. Больше всего черных и мулатов. Белых и азиатов — меньше. Разговаривать между собой запрещалось. Я попытался. Тут же выяснил, что при кажущейся убогости помещения везде установлены камеры. Парень, у которого я попытался что-то спросить шарахнулся от меня как от прокаженного. Выяснилось, что за разговоры — порка. И тебе, и второму собеседнику. Услышали. Избили. Благо дело, я терпеливый. Ну я тогда так думал. Спать надо было на земле, коек не было. Выдали одеяло, но только одно. Ночью оказалось страшно холодно и пришлось решать — то ли подкладывать этот кусок ткани под себя, то ли укрываться им. Кормили скудно, один раз в день, утром. Потом — водные процедуры. Я порадовался, что уже принял свою ориентацию. Иначе… ты не представляешь, как некоторые кричали, как пытаясь вырваться, нарывались на жуткие наказания… Их ломали… им было плохо. Я к этому всему относился довольно спокойно, если не учитывать антисанитарию. До сих пор не понимаю, как не подхватил никакую заразу. Промывали кишки всем по очереди. Подходишь, в тебя пихают шланг, накачивают водой. Потом должен отойти к нужнику и спустить — в углу того же помещения дыра. — Я знал, что арабы достаточно чистоплотны и иначе как дополнительным издевательством наличие нужника в том же помещении где мы спим объяснить не мог. У этой дыры я удивился во второй раз — странная система отхожего места была. Вроде просто дыра, но вокруг нее — стеклянная прозрачная площадка. Внизу видно, как плещется дерьмо и я как-то сразу подумал, что неспроста такая система сделана. После «промывки» шла, так называемая, учеба. Те минеты, что я делал тебе — результат весьма жесткой дрессировки. Но через пару дней я начал радоваться этим минетам — жрать хотелось до мушек перед глазами. А тут хоть так.… Хоть я и был послушным до тошноты, и меня совершенно не удавалось вывести из себя, но от наказаний меня это не уберегло. Они искали и находили любые поводы. И знаешь, я тогда был тебе благодарен. Неизвестно, как бы я все это выдержал, если бы ты в свое время не устроил мне кошмар в школе. Если чуть медленнее к учителю подходишь — порка. За неаккуратно брошенный взгляд — порка. За неправильно согнутую спину — порка. За любой лишний звук — порка. Каждый вечер перед сном — порка для профилактики. Пороли по несколько раз на дню. Во время наказания запрещали издавать звуки. Это было почти нереально и за каждый стон или крик — 10 дополнительных ударов. Хорошо хоть плетью били, не кнутом, а то половина рабов от этой чертовой порки издыхала бы. Надсмотрщиков на нас — на 30 человек — не меньше десятка. Они не уставали. Били профессионально, качественно. Мало того — все наказания публичные. Пороли на местной площади. Там были установлены специальные столбы для крепления невольников. Мимо ходили люди, не обращая на все это никакого внимания. Привыкли. Иногда, за небольшие грехи, ну типа, слезу пустил во время минета, просто ставили к столбу на солнцепеке и местные мальчишки закидывали гнилыми фруктами, иногда камнями кидаться начинали. Правда за это их гоняли. Жара стояла неимоверная, под полтинник в тени. Тяжко приходилось. И безнадежно. Нам постоянно разрабатывали аналы. Почти сразу выдали выточенную из дерева пробку. Носить ее нужно было все время, когда не трахают. А трахали вечером. Друг друга. Надсмотрщики никогда не участвовали в этом. Брезговали наверное. На пятый день моего пребывания в том лагере, местные устроили что-то вроде оргии. Я так понял потом — чтобы доломать достоинство, если оно умудрилось в ком-то случайно застрять и сохраниться. Сколько меня тогда народу перетрахало сложно сказать. Привели в какой-то… можно сказать «клуб». Там — толпа местных, пьяных, потных. Они на нас играли. Делать могли потом что угодно, только без членовредительства. Трахали по двое, по трое, вставляли в зад кии от бильярда, бутылки. Накачивали спиртным, запихивали внутрь какую-то живность вроде тараканов… Ночью, после той оргии я впервые разрыдался, как девчонка, от отчаяния. Так все болело! Я терял надежду, что меня найдут, что смогу выбраться из этого живым. Андрей снова замолчал на некоторое время, а у меня в голове крутилась только одна фраза: «О, черт!» Зная Знаменского, я представлял себе, сколько же он не договаривает. Он всегда был скуп на слова, да и видно было, не рвался вспоминать этот кошмар. А значит — все эти ужасы нужно как минимум умножить на два. И его отчаяние — тоже умножить. — Это случилось примерно через две недели после похищения, может чуть меньше. Приехало какое-то начальство — толстый, холеный араб ходил по помещениям, осматривал наложников. Лучших ему показывали во всем блеске и даже предлагали… развлечься. Но он, удивительное дело, вцепился в меня. Хоть я еще не был готов. А тот уперся — мол, хочу его и все. Я подчинился конечно, был тих и покладист. Услужил, как учили, не скулил, подставляя зад. Чего скулить? Уже и не больно было, а мужик явно не намеревался меня мучить. Я проявил всю свою кошачью натуру, которую ты сам видел во всей ее красе. Ну да, есть во мне это. И начальник разомлел, довольный сидел. Отдыхая начал спрашивать, не обижают ли меня, не слишком ли наседают. Я не жаловался, говорил, что смирился. Но я заподозрил кое-что. Больно уж он однозначно меня вытребовал. И я спросил, как бы невзначай, когда Петр приедет, а то мол, я соскучился. И боги мне помогли. Этот толстый придурок ляпнул, что еще дней десять и тот меня заберет. Удар был сильный. Я, спрашивая, кажется, не очень рассчитывал, что получу ответ, где-то в душе надеялся, что все-таки Петр Алексеевич ни при чем. Ошибся. Я понял так, что это месть, других объяснений не мог найти. С другой стороны — я понял, что он меня здесь не оставит и никому меня не продадут. Это принесло некоторое облегчение. Но, видимо, я здорово завис, услышав ответ этого толстого араба. Тот сообразил что ляпнул, что проговорился, что я понятия не имел об участии Петра во всем этом. Выругался. Подскочил. Вызвал надсмотрщиков. Андрей снова замолк, будто завис, погрузившись в воспоминания. Мне даже показалось, что на этом он остановится, не сможет рассказывать дальше… — Знаешь, Влад, меня тогда очень сильно наказали. Спроси их за что, вряд ли они смогли бы объяснить, просто досаду сорвали. Я тогда узнал, на кой хрен у нашего отхожего места стеклянная крышка — провел внутри сутки. После с каким-то особым остервенением учили подчиняться. Ну, я был такой измотанный, что о сопротивлении даже не помышлял. Прислуживать за столом — пожалуйста, лизать ноги — да хоть жопу. И все время — морду в пол и не дай бог голову без приказа поднять. Я вел себя… я даже не знаю как это назвать… до сих пор вспоминать стыдно. И ждал, когда же Петр меня заберет, объяснит хоть что-то. Но если бы я знал, что ждет меня дальше, наверное предпочел бы остаться в том нужнике на всю жизнь. Андрей замолчал. Я смотрел в его потемневшие глаза и не мог поверить, что он рассказывает про себя. И, кажется, меня уже совсем не радовало, что я заставил его это вспоминать. Как же он мог так вляпаться! Становилась понятной его какая-то нечувствительность ко всяким извращениям. — А потом приехал Петр Алексеевич. Меня привели в божеский вид. Как уж они перед ним оправдывались, не знаю. Кажется, они ему всю малину испортили. Может он хотел этакого спасителя из себя разыграть, но то, что я знал про его участие в похищении, сразу перечеркнуло эти планы. Он уже не мог меня обмануть. А мне нужно было вести себя так, чтобы попасть домой. Я знал, что только дома смогу решить свои проблемы. И я сделал вид, что мне неважно, что именно он обрек меня на все это. И я затих.