Жить для... (Часть 2)

Я затих. Когда меня к нему привели, я был покорным, сломленным и вообще, «тряпочкой». Впору тебе было благодарности возносить за то что научил меня терпеть, через собственную гордость перешагивать. Мне почти не пришлось изображать радость. Он был моим пропуском на свободу. Только он мог меня вытащить из этого дерьма. И я целовал ему ноги и унижался и в глаза заискивающе смотрел, испытывая жуткое отвращение и к нему и к себе, но не позволяя даже намеку на это отвращение наружу пробиться. Я со всем старанием усыплял его бдительность, плакал, просил прощения, умолял забрать меня отсюда и не кривил душой. Я понимал, продай он меня арабам и я никогда не выберусь со всеми своими способностями. И не факт, что отец сможет меня найти. Я никогда не попаду домой. Петр что-то шипел моим «воспитателям» по-арабски, ругался, наверное. Но он сделал это, забрал меня с собой. Я опасался его, надеялся, что мне удастся усыпить его бдительность. В лагере я провел четыре недели. Наша поездка должна была уже давно кончиться и у меня должна была уже начаться учеба. Но до нее ли мне было? Я был занят вопросом выживания. И освобождения. И я не удивился, узнав, что Петр уже успел слетать домой, отвезти группу и вернуться обратно. Как он объяснил детям мое исчезновение я не знаю, не суть. Из той деревни мы сразу поехали в аэропорт. Без ночевки. Я изображал из себя абсолютно сломленного человека. Смотрел в пол, молчал, вздрагивал от громких звуков и падал на колени к месту и не к месту. Мог ли он оставить меня в Эмиратах? Наверное мог. Объявил бы в розыск, повинился бы перед родителями. Никто бы не доказал, что он был в сговоре. Но теперь, я думал, зачем Петр все это сделал? Просто месть? Чушь какая! Не верилось. Но также я понимал, что отпустить меня он не мог — я пошел бы в милицию. И я понял — не отпустит. Добром точно не отпустит. Если бы он приехал как освободитель, я мог бы последовать за ним из чувства благодарности. Если я на кой-то черт ему сдался, сам бы в ловушку угодил, еще бы и родителей и дядьку убедил бы, что со мной все отлично. Но теперь, даже если я пообещал бы ему не жаловаться — он не захотел бы рисковать. Доказательства были — моя спина все еще была покрыта рубцами. Любой врач установил бы срок нанесения ран. Но я думал — он не решится на какие-то агрессивные методы в общественном месте, то есть в аэропорту, и я спокойно свалю от него. Багаж не буду дожидаться. В самолете я перестал корчить из себя придурка. — Что будем делать, Петр Алексеевич? — спросил я у него. Он молчал недолго. Я успел позлорадствовать, что видимо смена интонации очень его впечатлила. Но тут он как-то злобно на меня посмотрел и спросил: — Андрей, ты дурак? Как ты думаешь, если бы я не знал точно, что буду с тобой делать дальше, стал бы я тебя вытаскивать? У меня сердце ухнуло в пятки. Я понял, что кое-чего не учел. Финансовую сторону вопроса. У него было просто ненормально много денег для простого учителя. Я, правда, дурак, показал зубки рановато. Хорошо, что не начал слишком выпендриваться. Поэтому, сделал единственное, что мог в той ситуации, пока не владел информацией.  — Простите, я все понимаю, я просто хотел узнать, какие у Вас планы на меня? — я это сказал уже другим тоном, надеясь, что он простит мне ту первую фразу. Но он не простил. — За хамство получишь дома, — заявил он мне. И я понял, что ничего не кончилось, а возможно только началось. Что я попал в совершенно непонятную ситуацию и жизненно необходимо драпать от этого урода сразу, как только приземлимся. Ты, Влад, ведь не заметил одной интересной особенности. Просто не сложил цифры. Ни ты, ни ребята не поняли, что я закончил ВУЗ на год позже, чем вы все. Да, я здорово потом преуспел, но вы не заметили, что я потерял год. *** Я обалдел. Глядя в темные глаза Андрея, я вдруг понял, что, действительно, не знаю точно, когда Андрей закончил ВУЗ. Мне этот вопрос и в голову не приходил. Андрей смотрел остекленевшими глазами в бокал с выпивкой. Я подумал, что несмотря ни на какие извращения Хозяина, я всегда знал — он питает ко мне чувства, сильные, болезненные. И да, приходится много терпеть, но нежность, которая прорывалась сквозь его сумасшествие, давала отдохновение моей душе. — Ты только не вздумай меня жалеть, болван, — снова раздался голос Андрея. — Я тебя предупреждал. Ты должен понимать, что наши ситуации не так уж и похожи. Ты ж не слепой и не идиот, давно уже догадался, что в отличие от тебя, во мне мазохистские наклонности всегда преобладали. Я не хотел, чтобы ты это знал, но, видимо, это было неизбежно. Не может человек долго скрывать свою натуру, каким бы сильным ни был. Тем более не могу я перед тобой. И я действительно был счастлив в школе, готов был терпеть что угодно, лишь бы ты и после нее согласился быть со мной. Тогда я бы с радостью тебе подчинялся и терпел бы все тоже с радостью. Я хотел чтобы ты брал меня за горло и ставил на колени… — Андрей посмотрел на меня в упор и я содрогнулся, представляя себе такую картину. Сейчас, после всего, разве можно себе такое представить? — Пустые мечты. Даже заикаться об этом было глупо. Я не нашел бы в тебе понимания. А те 8 месяцев у Петра вывернули меня наизнанку. Я возненавидел все, к чему раньше стремился. Знаешь… я понимаю, что не смогу расплатиться с тобой, всей жизни не хватит. И не собираюсь расплачиваться. Но… я никогда не делал с тобой ничего, что не пережил бы сам. Влад, ты хочешь, чтобы я рассказал все подробности … своего… плена? Мне… трудно вспоминать это. Меня перемкнуло. Если только предположить… если представить, что он еще пытался сдерживаться, что не все ко мне применил… Замутило. Должен ли я знать все? Что это даст? Представление, что он устроит мне еще? Как далеко он пойдет? После его рассказа многое станет понятным. Хотел ли я этого? Да, хотел. — Мне кажется, я должен знать, Андрей. И лучше, чтобы нам не пришлось возвращаться к этому снова. Тебе лучше. Андрей снова встал, подошел к окну, смотрел в него некоторое время. Его всегда прямая спина сейчас ссутулилась, мне казалось он с трудом держит себя на ногах. Потом повернулся: — Я расскажу, — кивнул головой, — Я знаю, что должен. На самом деле, я кое-что не успел… поэтому мне немного страшно. Но дальше тянуть тоже не имеет смысла. Андрей снова сел на пол передо мной, привалившись к стенке, будто боялся упасть с более высокой поверхности. Выражение его лица даже трудно описать — решимость с ужасом вперемешку, будто до сих пор не мог поверить, что собирается кому-то что-то рассказывать. Я вдруг понял — я единственный человек, кому он вообще это рассказывает. Навалилось какое-то жуткое, невыносимое чувство ответственности — я не знаю что с этим делать. Я не психолог. Что будет потом? Но откатывать назад было поздно. ***  — Тогда, в самолете, на меня, видимо, напал приступ слабоумия. Я должен был бежать от него сразу, как только понял, что мне светит, но я остался на месте. Просто не мог сообразить, куда рыпнуться. Решил, что просто свалю от него в аэропорту. Конечно он это предусмотрел. За 10 минут до посадки вдруг развернулся и засандалил мне в бедро иглу. Я и вякнуть не успел. Дальше — сам понимаешь. Меня вырубило и очнулся я уже у него в доме. Как же я себя ругал! Ведь никогда не был тупым, а тут…. Я моментально сообразил, что за свою глупость у меня есть реальный шанс поплатиться жизнью. Сказать, что я испугался — ничего не сказать. В помещении, где я находился, было темно. Я, было, подумал подняться…. Только поднял голову и ударился о железные прутья. Ничего не видно было. Совсем. Попробовал дернуть рукой — прицеплена к чему-то. Вторая тоже. Ноги — тоже. При движениях слышится лязг металла. Пошевелившись понял, что совсем голый. Хотелось материться. И пить. Очень. Но звать не стал. Хотелось оттянуть встречу как можно дальше. Ничего хорошего мне от нее ждать не приходилось. Петр пришел, конечно. Я, правда, не мог оценить, сколько прошло времени. По мне, так я бы согласился сдохнуть от голода, но не видеть его. Но… так не бывает, сам знаешь. Он пришел. Зажег свет. Когда я смог разлепить глаза, огляделся немного. Пустая комната. Я лежу в подобие низкого гробика-клетки. Увидев взгляд Петра, испугался как кролик удава. У него в глазах светилось безумие и торжество. В одной руке он держал мобильный телефон. Мой. В другой — что-то типа больших клещей. Он подошел и открыл замок крышки моей клетки. Прихватил клещами мое хозяйство и прикусил — одно сильное нажатие и… сам понимаешь. А потом дал мне в руку телефон. — Сейчас ты скажешь своей матери, что останешься у друга, с которым ездил в Эмираты. Что с тобой все в порядке и чтобы она не волновалась. А если не дозвонится до тебя, пусть звонит мне. Ты же ей мой телефон давал? И только попробуй начать говорить что-нибудь не то… Я смотрел на этого гада и понимал, что я полностью в его руках, что я больше всего не хотел бы остаться калекой. Это единственное, чего я реально боюсь и непонятно, откуда он знает об этом моем страхе. Что родители уехали на год, а через год меня, скорее всего, уже в живых не будет. — Родители в Ливии и звонить им нет возможности. — А кто здесь из твоих родственников? Я прикрыл глаза, чувствуя как сжимаются клещи на моих гениталиях и сдался: — Дядька. — Значит, звони ему. И я сделал все, как он велел. Андрей помолчал, видимо переживая заново момент своей слабости, пропитываясь теми своими эмоциями.  — Потом были правила. Первое — мне запрещалось говорить. Совсем. Он сказал, что если услышит от меня хоть слово — сразу вырвет язык. В его представлении, я должен был вообще разучиться говорить. Но, он, смеясь, обещал, что на поклепы слуг обращать внимания не будет, потому что мало ли кто решит меня подставить. Андрей усмехнулся: — Вот же, справедливый какой, да? Я только головой покачал. — Потом конечно классика — я не имел права на одежду, не имел права вставать на ноги без приказа, я должен был исполнять обязанности шлюхи для него и любого, для кого он прикажет. Именно для этого меня готовили там, в Эмиратах, чтобы безоговорочно раздвигал ноги перед всеми. Конечно же, со мной можно было делать все, что угодно — бить, пытать, унижать. Я не мог этому помешать. Для побега мне нужна была помощь со стороны, но все мое общение заканчивалось самим Петром и его приятелями-извращенцами. Я быстро понял, что обслуживающий персонал слепо предан этому чудовищу и на его помощь мне рассчитывать не приходится. Кто-то из них мне позже сообщил, что я у него такой шестой. Что он меняет нас раз в год. Он рассказывал и смеялся. Даже поведал мне, где трупы парней находятся. На участке был пруд… Я слушал и понимал — раз такое мне говорит, значит точно уверен, что я никогда не вырвусь и никому не расскажу. От этого стало не просто страшно, а наступила полная обреченность.