Жить для... (Часть 2)

— Меня все в той же клетке-гробике перевезли в особняк недалеко от Москвы. Тогда я еще рассчитывал, что смогу сбежать. Но, потекли дни, из клетки Петр меня почти не выпускал — только для изнасилования. Не кормил долго, а я и не просил. Самое жуткое то, что Петр каждый день уезжал на работу, и я знал, что он работает в школе, в нашей школе, понимаешь? Я сходил с ума, представляя, как он входит в класс… Вспоминал, как ходил к нему на дополнительные занятия, а в это время какой-то другой парень мучился здесь…, умирал. За неделю я здорово ослаб, но от меня пока не требовалось ничего сложного. Пока что мои функции сводились только к раздвиганию ног перед Господином. Но все стало плохо в выходные. Оказывается, Петр вел весьма разгульный образ жизни и каждые выходные у него стали собирались друзья. Они напивались, издевались надо мной, унижали, насиловали и этому не было конца. Я не мог огрызаться, опасаясь лишиться языка, но некоторое удовлетворение получал демонстрируя полное равнодушие к происходящему. Петра бесило это неимоверно, а я радовался, что хоть так мог его достать. И все время пытался найти способ вырваться. Но на вторые выходные я, наконец, вывел его из себя и меня начали пытать по настоящему. Подвесили вверх ногами на крюк, в рот воткнулся чей-то член и стал трахать до самых гланд. А в уретру вставили штырь и подключили напряжение. И я укусил. Крику было! Сначала орал мужик, хотя я его не покалечил совсем, просто больно сделал. А потом орал я, когда Петр клещами удалял мне зубы. Он делал это медленно, со вкусом. Его друзья наблюдали, помогали даже. В горле бурлила кровь, которую приходилось глотать. Я никак не мог потерять сознание, хотя так хотелось. Не оставил ничего. Я бы просил, умолял бы, но нельзя было, мог еще и языка лишиться. Ты ведь понятия не имел — у меня все зубы имплантированы, своих нет ни одного. — Андрей закрыл глаза. Его потряхивало и понадобилось время, чтобы успокоиться. — Ты может, скажешь, что я слишком быстро сдался, но я не сдавался, не тогда. Позже — да, но тогда я просто старался выжить и искал возможности для побега. Он сбрил мне все волосы, не только на теле, голову тоже обрил, выбил похабную татуировку на полголовы. Фотографировал, ржал, рассылая фотки знакомым. Он мог с утра устроить фотосессию в детском девчачьем платьице, а потом подвесить за ноги, развести их в стороны и бить по промежности так, что я волком выл. Кормил редко. А если кормил это часто были отходы с кухни. Но я был рад и этому. Потом пришло время дерьма и… это был ужас. Андрей опять задохнулся. Я на минуточку представил себе, что там происходило и меня замутило. Головой я понимал, что у Андрея не было шанса вырваться от больного ублюдка и, наверное, именно тогда его психика здорово пошатнулась. Я попытался представить его голову обритой и меня передернуло — в таком виде он казался бы сущим задохликом, а если сюда добавить отвратительное питание, побои и насилие, то и вообще нереально в том положении для него было вырваться. — А потом я узнал, что у Петра есть свинарник, — продолжил Андрей. — Это случилось под Новый Год. Приехали все те же приятели Петра, гуляли всю ночь, трахали во все дыры. Петр мной не дорожил, не собирался оставлять меня в живых. Совсем не щадил. Иногда я думал, как быстро он меня заменит, если я сдохну. И вот тогда-то один из его приятелей и предложил сделать из меня свинью. Петру эта идея так понравилась, что он решил подковаться в теории и осуществить ее. Правда, мне повезло в том, что он не собирался сдавать меня в утиль прямо сразу, хотел еще после этого поиграться, поэтому кардинально решил не уродовать. Как я потом узнал, мне могли совсем руки-ноги отрубить… Не стали. Залепили скотчем глаза, очень плотно заткнули уши. Согнув в коленях ноги и в локтях руки, связали так, что я мог перемещаться только ползком. И в таком виде бросили в свинарник. Там было холодно, зима же. И немного согреться можно было, только прижавшись к местным обитателям. Я хотел выжить, но это становилось совсем невыносимым. Я ни черта не слышал и не видел и только чувствовал рядом щетинистые тела и смрадное дыхание животных. Гоняли палкой по свинарнику, иногда кусали свиньи. Ты представляешь, свиньи могут кусаться. В зад что-то пихали… палку какую-то. В какой-то момент меня загнали в угол и, прижав к земле за шею чем-то полили на зад. Я тогда сразу-то не понял, но ты, я думаю, с высоты своего опыта, догадался. Когда меня зажали в углу боровы, тычась пятаками в зад, до меня дошло. Я почти не сопротивлялся. В моем беспомощном положении это было нереально. Мои мучители наверняка стояли и наблюдали за всем этим и я подумал, что, наверное, это благо, что я не могу слышать и видеть. Хотя переживается все гораздо острее, но я хотя бы не слышу их хохот. Андрей опять замолчал и я, с ужасом осознавая, что же это был за ад, тоже перевел дыхание. Посмотрел на него. Ему было плохо. Может дать попить или даже выпить? Чтобы немного снять стресс. Я встал, прошел к бару, не спрашивая, выудил из него бутылку с коньяком и стакан, плеснул немного. И в другой стакан налил воды. Мне показалось, что Андрей даже не заметил моих передвижений, полностью погрузившись в свой кошмар. Я присел около него на корточки, влил в него все, что принес и прижал его голову к своей груди. Хотелось защитить, хотелось как-то помочь, но как? Как заставить его забыть этот ад? Как изменить прошлое? Он перевел дух: — Спасибо, Влад, не волнуйся. Я не первый день живу с этими воспоминаниями. Правда, первый раз кому-то рассказываю, но… хуже уже не будет, наверное. Странно, что именно ты все это слышишь, я никогда не ждал от тебя ничего хорошего. Может поэтому? Чтобы ты прочувствовал, какая мразь тебя сломала. Если он хотел унижения, своего или моего, то у него не вышло. Наоборот. Я вдруг понял, что мы с ним в одной лодке, что я способен его понять. Он был раздавлен. Он лихорадочным взглядом всматривался в мое лицо, что-то ища там и, похоже, не находил. Его дыхание было хриплым и тяжелым и я не был уверен, что, рассказывая мне все это, он не заработает еще один инфаркт. Немного передохнув и, кажется, успокоившись, Андрей продолжил: — Влад, сядь на место. И слушай дальше. Я хочу скорее покончить со всем этим. Раз уж начал. В том свинарнике я пробыл две недели. Петр не уезжал. Он с друзьями все время бухал и развлекался. Меня насиловали боровы, иногда вытаскивали мужики и тоже насиловали. От бесконечных проникновений весь мой задний проход постоянно кровоточил, но я об этом даже не думал. Голова не соображала, я ничего не видел и не слышал. Чувствовал боль, чувствовал себя опущенным и на самом деле таковым и являлся. Все время плакал, все время мерз и все время голодал. Кормился только у свиней. И именно тогда я сдался, сломался, если хочешь. Когда после праздников гости разъехались и Петр, наконец, вытащил меня из свинарника. Я ноги ему целовал, ползал перед ним на брюхе и сам ягодицы раздвигал, подставлялся, предлагая трахнуть. Он ржал, и я как полоумный, тоже улыбался, радуясь, что ему весело. Я боялся, готов был на что угодно, только чтобы он меня обратно к свиньям не отправил. Он меня фотографировал в самых развратных и унизительных позах, а я и рад был…. Я не чувствовал унижения, я мечтал о большей боли чтобы заглушить имеющуюся. Самое странное — я начал возбуждаться буквально от всего… до сих пор впадаю в депрессию от одного этого факта и не могу понять, почему это происходило. Видимо, мое извращенное нутро было вполне довольно происходящим. Я опустился на самое дно…. Я не мог остаться нормальным, и мои сексуальные пристрастия явно претерпели фатальные изменения. Позже я нашел фотографии…. Даже сохранил…. Зачем? Влад, я не могу точно сказать, но, наверное, потому что я это пережил. Я хочу помнить, что я пережил, меня это возбуждает, а с другой стороны причиняет невообразимые страдания. Я хочу мучиться сам и хочу мучить других, проигрывая те сцены, в которых сам играл главную роль. Это невыносимо больно и возбуждающе одновременно. — После свинарника у меня долгое время очень плохо работали руки и ноги. Петр бесился из-за моей медлительности. Но я умел делать потрясающий минет, и научился иногда гасить его гнев этим простым способом. Петр добился от меня собачьей покорности. Я носил ему тапки, вилял задом, скуля терся о ноги. Я отвык от человеческих условий. Отходы или в лучшем случае собачий корм, разбавленный его мочой жрал из миски. Мыли меня из шланга на улице, несмотря на холод. Облегчался тоже на улице, у кустика, задрав ногу. Стыда уже не было никакого. На улице минус 20, а я голый и довольный у крыльца… такие фотки тоже есть, может покажу как-нибудь, — Андрей рассмеялся, а я испуганно смотрел на то, как нервно дергаются у него руки и все тело бьет крупная дрожь. Нет, положительно, с этим надо было заканчивать.  — Я все время вспоминаю, Влад, как мне забыть? Я не знал. Если он хотел забыть, то зачем хранил фотографии, зачем воплощал те пытки со мной, может и не в такой дикой необузданной форме. Я сейчас как раз понял, что он меня щадил, что даже близко не подошел к тому кошмару, что случился с ним самим. Но ведь пока я не знал, как оно бывает, думал ничего тяжелее и быть не может. Все познается в сравнении. — После Нового Года, казалось, все пришло к старому образу общения, но… это было не так. Я стал другим. Психом. Подстилкой, действительно мечтающей о том, чтобы удовлетворить Господина. Я боялся его до паники и ненавидел. Если я косячил, даже в ерунде, сам мчался за плетью, чтобы Господин мог выпороть. Потому что если он не увидит рвения, то сам придумает что-нибудь такое от чего меня вывернет наизнанку. Я сам выпрашивал боль и мазохист во мне раскачивал либидо. А Петр радовался и говорил, что доволен мной, раньше его шлюхи не возбуждались. Иногда он спрашивал меня, почему у меня встает. Я отвечал честно. И он с удовлетворением мне говорил, что в следующий раз поищет игрушку с такими же наклонностями, но беленькую. Ты понимаешь? Ему не нравилось что я темноволосый. Он поэтому, оказывается, меня и обрил.  — У меня в голове был постоянный туман, будто я под наркотой. Может, так оно и было? Мало ли что в пищу добавлялось. Он меня уничтожал, презирал и гонял как последнюю шваль, а я лез к нему, нарываясь на наказание и изнасилование. — Я не знаю, как после того, что я тебе рассказываю, ты сможешь терпеть меня рядом. Я сам себя еле терплю…. Мне отвратительно собственное отражение в зеркале. Когда я его вижу в голове всплывает совсем другой образ — лысый, синюшный, с безумной, беззубой улыбкой. Я не воспринимаю себя по другому, хоть и понимаю, что остальные этого не видят. Но теперь ты тоже будешь видеть. Это хорошо. Правильно. Я причинил тебе столько вреда, что именно ты можешь оценить такой мой вид по достоинству. Может даже как моральная компенсация прокатит, — Андрей снова хрипло рассмеялся. А мне стало казаться, что он сейчас уйдет за грань адекватности и уже никогда не сможет вернуться. Я испугался, схватил его за руку. Он с каким-то недоумением посмотрел на меня, слегка нахмурился, будто пытаясь осознать, что вокруг происходит, будто только что себя осознал. Его глаза расширились от еле сдерживаемого ужаса. И он, просидев так с полминуты, пытаясь справиться с накатившим безумием, снова заговорил почти спокойно: — Так я прожил еще полтора месяца. До середины марта ничего не менялось. На мне не было живого места от побоев. Внутренние разрывы, постоянная температура и помутнение в голове, боли в желудке от непотребного питания. Однажды Петр мне сказал, что я ему надоел и скоро умру. «Скоро лето», — сказал он, — «Пора от тебя избавляться, а то сюда папаша может нагрянуть. Да и нужно присмотреть себе игрушку на следующий год». Знаешь, я вздохнул с облегчением. Он сказал, что это произойдет после его дня рождения. Еще разок развлеку его гостей, помучаюсь, вывернусь наизнанку и потом он быстренько придумает, как меня угробить. Как он сказал, устроит мне «фантастическую смертельную пытку». Я был почти счастлив. Я уже хотел умереть.