Жить для... (Часть 2)

— Знаешь, я вот сейчас рассказывая тебе всю эту гадость вдруг понял, что не было одной важной детали у тогдашнего моего существования. Знаешь, он никогда не называл меня своим рабом. Я был блядью, как было отмечено на моей башке, членососом, дыркой для траха, но рабом не был. Петр не был, сука, идиотом и знал разницу между рабом и опущенным. Он не собирался брать на себя ответственность за меня. А раб — это именно ответственность. Петр был убийцей. Я не хотел опускаться до его уровня, когда лишал тебя свободы. Я на самом деле не собирался тебя убивать, хотел, чтобы ты всю жизнь был рядом, — голос Андрея сорвался. Он был на грани истерики, но немного помолчав снова справился с эмоциями, заговорил дальше, — Но я не справился. Я потерял грань, или, скорее, я ее не видел. Но цели у меня такой не было. В отличие от Петра. И это, — Андрей болезненно скривился — единственное между нами различие. Я не оправдываюсь, слышишь? Не оправдываюсь. Не хочу. Оправдываться может тот, кто может рассчитывать на прощение. Я не могу. — Петр с самого начала планировал именно это — убить, как только наиграется. Он был не просто садистом, которому нравилось причинять боль, он был живодером и маньяком. Для него смерть человека была закономерным результатом бурной деятельности по лишению его всего человеческого. Странно было слышать от Андрея нецензурную речь. Не говорил он так никогда. Не его стиль. И это еще больше демонстрировало, насколько выбивает его из колеи вся эта жуть и насколько выходят из-под контроля его эмоции. — На его день рождения съехались не только близкие друзья Петра, но и более дальние приятели. И по случаю праздника меня привели в божеский вид, «нарядили». Петр целых два дня меня не бил. Трахал конечно, но не до крови. Даже один раз накормил почти нормально. Я должен был играть роль довольной всем происходящим шлюхи. И я готов был. У меня от такого отдыха даже немного в голове просветлело. Но единственное, что в мозгах сформировалось, была мысль, что скоро я освобожусь, скоро умру и потрясающее облегчение на душе заставляло улыбаться. Почему-то Петр любил одевать меня в девчачьи платья. Не по размеру конечно, по фасону. Так и на свой день рождения он вырядил меня в розовое платье с воланами и белыми рюшами. Белья конечно не полагалось. Зато была уйма кружавчиков и бантиков. Я видел себя в зеркале — мне очень понравилось. Я крутился и вертелся уже не в состоянии понять, что есть нормально, а что нет. Я улыбался. Беззубый рот, лысина с татуировкой и платье с рюшами. Таким я себя вижу в зеркале в моих кошмарах. Я был счастлив. День Рождения Петра я воспринимал как дверь к избавлению. Я радовался этому. Гостей было больше чем обычно, но не слишком. Человек 15. Ели, очень много пили, я, ожидая, пока меня выпустят в общий зал, слышал громкие крики, смех, музыку. Помнится, я тогда почему-то впервые удивился, почему у Петра на вечеринках никогда не бывают девушки? Когда гости дозрели, слуга потащил меня в зал с гостями. Ты, наверное, можешь себе представить, что там была за публика. Все бухие, все похотливые, разгоряченные. И я на них на всех. Один. Но, я тебе уже говорил, я тогда был рад подставляться. Лишь бы не в свинарнике умирать, лишь бы скорее все кончилось, и можно было отдохнуть. Я показывал себя, сам предлагал гостям свою дырку. Со стороны глядя — так вообще по собственному неуемному желанию и похоти. Меня брали, использовали, отталкивали и я переходил к другим. Постепенно гости отваливались один за другим, потом осталось несколько человек, Петра уже не было видно. А потом подошел мужик. Лет 35. Высокий, грубоватый медведь. И очень внимательно на меня посмотрел, и я вдруг понял, что он не очень пьяный. До него все трахали меня по собачьи, в колено-локтевой, а если на спине, то в рот. А этот велел лечь на спину и он вошел в попу плавно, подлез рукой под юбку и ухватил за член. Я удивленно вытаращился на него. — Какой ты странный, — проговорил он мне, — как тебя зовут? Я конечно не ответил. Зачем ему знать имя шлюхи? — Почему ты молчишь? Немой? Я покачал головой, мол нет, не немой. — Тогда почему? Я не знал, как выкрутиться. Как ответить-то? Потом решил, что даже если это провокация, если мне отрежут язык, то какая разница, я все равно скоро умру. Плевать. — Вам должны были сказать, — с дикцией совсем была беда, — мне нельзя, запрещено. Язык отрежет. Он меня понял, кивнул. — А что же тогда отвечаешь? — Все равно умру скоро. Тут он нахмурился. — Как это умру? За что? Кто? — Господин решил. Моя дикция была столь ужасна, что я удивлялся, что мужик меня понимает. Мало того, что зубов нет, так ведь и, правда, говорить отвык. — Что за ерунда? — снова заговорил мужик, — ты же здесь добровольно…. И вот тут я не выдержал. Расхохотался и разревелся одновременно. Хорошо, Петр где-то крепко спал, а то…. Умер бы прямо тогда же. Никто бы не спас. А мужик врубился, видать действительно не сильно пьяный был. Остановился, вышел из меня, так и не кончив, и спросил. — Ты не добровольно? — Нет. Похитил. Родители в командировке. — Зовут как? Быстро. Тут уже я ржать перестал. И реветь тоже. — Андрей, — выговорил как можно четче, — Знаменский Андрей. Петр был моим учителем в школе. Он повторил, чтобы убедиться, что правильно меня понял. А потом быстро прошептал: — Сейчас я уеду. Но я не брошу. Держись. Сколько у меня времени? Я ответил — день, от силы два. Я вдруг осознал, что это первая и единственная возможность вырваться из этого ада, спастись. Я боялся поверить, что это может получиться. Я быстро и старательно загнал в себя надежду, понимая, что если Петр хоть что-то заметит по моей физиономии, я скончаюсь тут же. Да и непонятно мне было, как в эту компанию попал кто-то приличный, кто захотел помочь. Но… случайность? Давний знакомый? Вообще не звали — с кем-то приехал. Я начал надеяться и сделать с этим ничего не мог. Мужик растолкал Петра, сообщил ему, что едет домой. Уезжал он не один, что было хорошо. Меня продолжали насиловать и мучить те, кто остался с ночевкой. Спасало то, что они все были бухие и не могли заметить моего настроения. А за это время я достаточно пришел в себя, чтобы придать своей физиономии привычное выражение. На следующий день, я, лишившись последних своих сил, валялся сломанной куклой на полу в гостиной. Меня растолкала и выгнала обслуга, когда убиралась, я сам вернулся в свою клетку. А к вечеру пришел Петр и с этого момента пошел отсчет времени. Петр сообщил мне, что меня слишком многие видели и что ему нужно как можно быстрее от меня избавиться. Мало ли кто о чем догадается. А так он может сказать, что специально шлюху на день рождения для гостей заказал. Но теперь я благодарил Бога, что Петр хочет убить меня медленно. Может быть, успеет тот мужик сообщить и привести помощь. Это был особняк Петра, его земля. Ранняя весна. Как мне сообщил сам Петр на улице примерно плюс 5 градусов. «Это хорошо. Умирать будешь долго» — это его слова. Мне было страшно, но я успокаивал себя тем, что в любом случае, я избавлюсь от дальнейших мучений. Хоть это будет и трудно. Началось все это на следующее утро. Сначала он заставил меня выпить литра 3 воды, и когда я раздулся как бочонок, перетянул мне член веревкой, воткнув в него короткий буж, чтобы я не мог спустить мочу. Потом нагишом по снегу меня погнали куда-то. Тогда я не знал, что меня ждет. Меня притащили на берег пруда. Сам Петр в шубе, обслуга, выпивка с собой, они явно собрались веселиться. Петр вообще был с обслугой очень приветлив. И угощал. И доплачивал наверняка. И подобрал персонал такой, что не сдаст если что. Пруд был уже не совсем застывший, как я понял там где-то ключ бил. И над тем ключом склонилось красивое дерево, ива или что-то типа того. Все было предусмотрено. Меня связали, как мумию, подвесили за ноги к одной из верхних веток дерева. Другой конец веревки прикрепили к лебедке на которую начали ее накручивать. Через несколько минут мое тело вниз головой висело над полыньей. Все-таки Петр был законченным психом. Осознав, что мне светит, я едва не расплакался. В мочевом пузыре начались дикие боли и, при этом, я не знал, сколько буду мучиться, пока не загнусь от холода. Меня довольно резко окунули в воду полностью, продержали там немного, выдернули на поверхность и оставили висеть. Я бы орал, но у меня все свело от холода и боли и страха. Ни звука не получалось издать. Зрители расселись на бревнах, выпивали, смеялись, время от времени подходили ко мне и снова макали в воду. Я заледенел. В буквальном смысле этого слова. Покрылся коркой льда. Ощущал физически, как от холода останавливается сердце, а я молился, чтобы поскорее оно уже остановилось. Поскорее избавиться. Меня замораживали. Я никогда так не мечтал о смерти как в тот день. Я точно не знаю, сколько это продолжалось. Мужики уходили, приходили, макали и снова уходили. Я терял сознание, надеясь, что уже не очнусь. Но от каждого макания снова приходил в себя. Засыпал. Очухивался. И снова оказывался с головой в воде. Потом, вроде, наступила ночь. Я ничего не соображал. И в какой-то момент вдруг понял, что очнулся не от холода полыньи, а от тепла. Это было странно, потому что этого не могло быть. И я решил, что, наконец, умер. Андрей бросил говорить. Его колотило и я подскочил, чтобы снова налить ему коньяку. Его рассказ, его исповедь полностью деморализовала его, да и меня тоже. Я чувствовал, что мне и самому надо бы выпить, но мне нельзя. Это уже на подсознании, поэтому себе я снова просто налил воды, мельком подумав о силе его приказа. Андрею было явно холодно, будто он опять оказался в той ледяной проруби. Из его глаз текли слезы, и у него не получалось с ними справиться, хотя я видел, что он старается. Я вскочил и через несколько секунд увернул его всего в плед. Налил еще немного коньяка. Вроде дрожь стала его бить поменьше. А через некоторое время он снова заговорил уже почти обычным своим голосом. — Меня спасли. Первым кого я увидел, когда очнулся, был тот мужик, что был в гостях у Петра. Говорить я не мог теперь совсем, организм проморозился так, что тут была и ангина и воспаление легких и еще черт знает что. Но я был жив. Мужик увидев, что я функционирую, стал говорить сам. — Прости, я немного опоздал, но все же, я смог тебе помочь. Врачи говорят — ты выживешь. Я сначала связался с твоими. Потом с отцом Петра. Тот нормальный мужик, я его знаю мельком. Просто он решил, что сын в 34 года не нуждается в тотальном контроле. А Петр был достаточно хитер, чтобы не вызывать подозрений. Когда я ему позвонил, отцу в смысле, и рассказал, что здесь творится, он сначала не поверил. Позвонил еще и твой отец. Сказал, что вылетает и сказал, что он из ФСБ и что если с его сыном что случится, он устроит Содом и Гоморру. Тут уже отец Петра не выдержал, поехал на дачу к сыночку. Я с ним. Обслуга сказала, что Петр ушел гулять на пруд. Его все-таки, кто-то пытался предупредить, и он ухнул тебя под воду, надеясь, что мы не будем ничего выяснять. Ты пробыл под водой минут пять, не меньше, но дыхание было замедленное, захлебнуться не успел. Петра увезли в психушку. Он же, правда, больной раз такое творил. Посмотрим, что скажут медики. Естественно, его отец будет пытаться спасти его от тюрьмы, но на нем много трупов. Я все это выслушал. И мне хотелось знать только имя этого парня. Но он не сказал. А я не мог спросить. Больше я его не видел. И не искал. — Всю весну и лето я лечился. Мне ставили зубы, делали пересадку обмороженной кожи, восстанавливали работу всех органов. Даже почти все восстановили. Хотя бы до такого состояния, чтобы я смог выйти учиться. Потом, конечно еще долго лечился. Только вот почки, чуть что, отказывают. Пиелонефрит. Хронический. Странно, что репродуктивная система не отвалилась. Вот это действительно странно. Волосы отросли. Там, где была татуировка, вживляли. Я теперь не очень люблю, когда меня за голову трогают. Мало ли, повылазит все. Понимаешь, Влад, я остался почти целый, и это удивительно. Я восстановился в универе и даже преуспел… Мне бы свечку каждый день ставить за свое спасение, а я… я совсем больной на голову. И со мной рядом находиться опасно. И я думаю, тебе нужно уйти.