Жить для... (Часть 2)

«Уйти? Какая привлекательная идея!» — подумал я. — «И очень смешная». Ха-ха-ха. Весело не было. Я видел — его порыв не был продуманным, скорее эмоциональным, спонтанным. Пройдет пара минут, и он поймет — нереально. Как бы я ни хотел, уйти я не могу. Зная то, что я знал теперь. Являясь тем, кем являюсь теперь… Вернуться в свою пустую квартиру как ни в чем не бывало… Думать, вспоминать… невыносимо. Я свихнусь. Я не настолько силен, чтобы встать, утереться и шагать по жизни дальше. Еще я подумал, что Андрей давно меня не трахал, и я соскучился. Я не знал, почему именно сейчас меня эта мысль посетила, но ощущение было ярким, болезненным. И понимание, что мне без секса с ним будет очень трудно и придется искать себе кого-то…. Он здорово меня покалечил. Не внешне. Внутренне. Наверное именно этого и добивался — чтобы я нуждался в нем если не эмоционально, то физически. Привязать всеми доступными способами. Да, и как я и предполагал, мне стало многое понятно после его рассказа. И его ненормальность, абсолютное отсутствие брезгливости, такое вот раздвоение личности, и его стремление ко всяким извращенным формам секса. Я думал, ему будет противно дотронуться до меня после псов. Нет, не будет. Он сам гораздо более потрепанный. Скорее, я сам мог бы чувствовать что-то подобное до того как… Не чувствовал, нет, но может он именно этого боялся? А еще во мне снова взыграло чувство протеста — умирать категорически расхотелось. Теперь я знал, что и после гораздо более тяжелых потрясений люди умудряются подниматься и жить дальше, а не пускают слюни и сопли, и не бросаются с первой попавшейся крыши. Но вдвоем нам выжить будет проще, потому что мы друг друга понимаем. Да, я способен его понять. Теперь, после того, как пережил столько всего сам. После того, как мои рамки раздвинулись. Ведь раздвинулись же. Очевидно, что для этого все и делалось, хотя не уверен, что делалось осознанно. Я на секунду представил себе, как отреагировал бы, расскажи мне Андрей свою историю год назад. Да хоть на той самой встрече, на которую меня заманил Сережка. О! Я точно знаю как воспринял бы такое его откровение. Максимум — «Ну и на хрена ты мне рассказываешь это дерьмо?» Минимум — «Что ж, не повезло тебе, парень. Сочувствую.» А если учесть, что Андрей помнил меня только по школе, он мог бы ожидать и чего-нибудь похлеще. В голове промелькнули эпитеты, которыми я любил награждать Андрея в то время. Нда. Только совершеннейший дурак ожидал бы от меня хоть какого-то понимания. Разве мог Андрей надеяться, что я на его просьбу о помощи отвечу, а не пошлю далеко-надолго. А я ему был нужен как воздух… И все равно, он смог тогда мне сказать, что отпускает, что не хочет ломать мне жизнь. Через неделю кажется. Или через пару. Я ему не поверил, подумал что обманывает, проверяет, ищет повод наказать, посмеяться. И совершенно недоказуемо, что он бы не отпустил. Но тогда я с перепугу именно так подумал. Как он тогда говорил — я мерил всех по себе. А теперь я знал источник проблем. Что же получается? Потом и кровью добытая информация, по факту — первый шаг Андрея, который показал, что он мне доверяет — и я тут же возьму и свалю. Да, я верю, он сейчас на эмоциях вполне способен меня отпустить. Но хочу ли я этого сам? Я уже забыл, как чуть не сдох под псами. Моя боль отошла куда-то на задний план. Я уже не видел ничего страшного в том, что со мной творится. И я уже понял, что терпению моему нет предела — достаточно дать веский повод жить, и я буду терпеть. Как там Достоевский писал? «Ко всему-то подлец-человек привыкает». Но теперь я знаю где рамки. Они в могиле. Если ничего не изменить. Последняя, наверное самая правильная из всех моих мыслей, этакий вывод — да, у меня опять возникло желание вытащить Андрея из этого Ада. Но не так, как хотел он сам. Бесперспективно это. Ему нужна реальная помощь, а не прогнувшийся раб, который будет выполнять все его извращенные фантазии и не даст при этом того, что ему действительно нужно. Поэтому, необходимо менять собственный статус. — Я не хочу…. Андрей поднял руку, призывая меня помолчать: — Подожди. Пока я не растерял нужный настрой…. Я хочу тебе сказать, что освобождаю тебя от той клятвы. Ты мне ничего не должен, это я задолжал по полной программе. Я понимаю, что клеймо свести будет нелегко, но дам любую сумму, чтобы сделать тебе пластику. Ты получишь любую компенсацию, какую потребуешь. Я хочу, чтобы ты ушел. Теперь я задрожал, зажмурился. Вот оно — то, о чем я мечтал целый год. Прощение и свобода. Он освободил меня от клятвы. Это было похоже на порыв ветра в открытое окно — я вдруг смог глубоко вдохнуть. Начал дышать. Раз вдохнул, два, три… и понял неожиданно для себя, что ничего не изменилось. Я дышу, как и все остальные люди на Земле. Нет в этом ничего особенного. Но, разве я раньше мог обходиться без воздуха? Разве не дышал? Я поднял непонимающий взгляд на Андрея. Мне мало просто дышать. Это делать любой дурак может. А вот ты попробуй дышать вместе с кем-то, одним воздухом. Попробуй дышать, если знаешь, что рядом с тобой задыхается человек, который тебе… дорог? Как с этим быть? Перед глазами замелькали сцены жизни — моей, его, нашей. Он — на коленях в школе, вытирает рукавом пиджака разбитую губу. Я — на коленях, с упоением вылизываю ему ноги. Я — схватив его за шкирку сдираю школьные штаны и выпихиваю из туалета. Он — смотрит на меня жадно, входит своим членом внутрь, вызывая судорожный спазм и пошлейший стон. «Считай!» — «Раз. Спасибо, Хозяин. Два. Спасибо, Хозяин…» Что я сейчас сделаю? Он приказал уйти. Должен ли я подчиниться? И не будет больше этих: я — он. Но, хочу ли уйти? Могу ли я нарушить его приказ? Могу ли я без него жить? В том, что он не сможет жить без меня, я уже не сомневаюсь. — Вот значит как, — проговорил я медленно и мрачно посмотрел на Андрея, — Откупиться решил, Хозяин? Я сам еще толком не понимал, что собираюсь сказать. Самое сложное было понять где мои желания, а где его. Разобраться, что на самом деле нужно делать. — Возможно, — пожал Андрей плечами, — Можно и так это назвать. Но это то… — Скажи мне, Андрей, — прервал его я, — а что ты сделал с нашим дорогим учителем, который надругался над тобой и чуть не загнал в могилу? Андрей вздрогнул, посмотрел на меня. Нет, я не могу сказать, что он выглядел испуганным, но то, что этот вопрос его напряг, это было заметно. И после секундной задержки все-таки ответил: — Он… умер. — Видимо, своей смертью, в окружении любящих родственников? На этот раз Андрей молчал дольше. — Нет. Я все еще думал, пошевелился, подполз к Андрею, взял его руки в свои и прижался к ним лбом. — Ты не можешь освободить меня от клятвы, Андрей. Я дал ее тебе сам и только сам могу решить, что исполнил ее. Я дал ее тебе не просто так, не под воздействием обстоятельств. Я дал ее тебе добровольно и осознанно. И я не откажусь от нее теперь, когда ты уязвим. Я не ударю в спину — ты ведь не ждешь от меня этого? Я никогда не говорил тебе, насколько я сожалею о своем поведении в школе. Так вот. Я сожалею. Очень. Но, исправить то, что делал тогда, я не в состоянии. Но я и не брошу тебя теперь. Не могу. И не хочу. Ты тут удивлялся, почему все мне рассказываешь. Я тебе говорю — потому что тебе нужна помощь и ты о ней просишь. И да, попроси ты меня о чем-то таком год назад — я бы не понял. Сейчас понимаю. Ты сделал для этого все — чтобы я понимал тебя. Ты покорежил мою психику, ты истерзал мое тело, но ты добился своего — я тебя понимаю. Что ж, ты сделал следующий шаг — теперь моя очередь сказать тебе кое-что. Ты просишь о помощи и не пытайся даже отрицать очевидное. Но при этом ты ведешь себя как паникующий утопающий — схватил за шею и топишь человека, который приплыл тебе помочь. И ты силен. Ты вполне способен меня утопить. А я хочу помочь, но не знаю как. Я попытался заглянуть в глаза Андрея, но тот тщательно прятался — не привык показывать слабость, не привык к откровенности, вечно прятался за невозмутимой миной. Я продолжил:  — Уже целый год моя жизнь напоминает прохождение семи кругов Чистилища. Нет, посмотри, действительно, похоже. Я был виновен — не только перед тобой, но и перед другими, даже перед собой и грехи мои, наверное, все-таки не смертельные, но, к искуплению ты меня приговорил. Ты все время твердил, что не имел ничего такого в виду, но я воспринял это именно так. Потому что не будь этого объяснения — я бы не выжил. Потому что я сам себя приговорил. И за гордыню, за зависть, за гнев и злобу… я готов был расплачиваться. И расплата, не по списку из Божественной комедии, а по другому, моему собственному списку, наступила. В Усадьбе — порка, унижение перед друзьями, твое насилие надо мной. С Анатолем я учился служить тебе, ползать на брюхе и пресмыкаться. Потом приехала Аня, Анна Викторовна. Я должен был бы исчезнуть как личность, когда вы на пару взялись за меня. Но я не мог, у меня был долг перед тобой. Ведь невозможно сознательно искупать вину и при этом не быть мыслящим индивидуумом. Потом была Франция. Клетка, твой запрет кончать без боли и без команды. Я умудрился перестать считать это унижением. Но страх, постоянный страх перед твоей непредсказуемостью не отпускал. Секс с тобой, с мужчиной, стал не просто нормой, стал не просто допустим, но и желанен. Он стал единственным светлым пятном в потоке боли. Единственной болью, которую хотелось испытывать. А ты отдал меня чужим рабам… Хотел показать мне, каково это? Хотел почувствовать это снова? Ну и как? Понравилось? И не надо говорить, что рабы не люди. В этом случае, те бухие мужики, что измывались над тобой у Петра гораздо более «не люди». Вот кого стоило бы выкинуть из памяти — так ведь не можешь. Зато, да, теперь я очень хорошо тебя понимаю. А потом эта твоя промывка мозгов… когда я перестал осознавать себя человеком. Такая каша в голове была…! Что ты хотел доказать? Что можно забыть, каково это — быть нормальным человеком? Но я это пережил и даже смог вернуть себя после, может и с треснутым мироощущением, но не психом. Ты не додавил. Или не хотел додавливать. А я все еще надеялся, что твоя жажда насилия пойдет на убыль, если ты сможешь реализовать свои фантазии. Когда мы вернулись домой я чуть было, не расслабился. Мне показалось — вот она, та точка, дальше которой тебе нет необходимости двигаться. Ты поставил меня на ноги, захотел каких-то осмысленных действий, человеческого поведения. Так скажи мне, почему все опять скатилось черт знает к чему? Я ведь смирился с рабским существованием, Андрей. Оно уже вошло в мою повседневную жизнь и не вызывало серьезного протеста. Я мог жить так дальше, не пытаясь обрести свободу, посвятив свою жизнь тебе. Но я совершил ошибку. Я предположил, что ты все-таки видишь во мне человека, что я нужен тебе и тебе со мной хорошо. Ты говорил про Дом. Я почувствовал себя твоим домом и готов был служить им, создавая тебе комфорт, забывая о собственных потребностях, терпя твои выходки… Я ведь не ошибся, Андрей. Сейчас, после твоего рассказа я точно знаю, что именно ты хотел бы получить от меня. Я все правильно понял. Так скажи мне, за что ты наказал меня на псарне? За свой страх? За свою фобию? За мое неумелое желание доставить тебе удовольствие? Или просто продолжил знакомить меня со своими демонами? Ты не стал разговаривать, не стал объяснять. Ты просто вышел из себя и превратил меня в тварь неразумную. Твои псы все объяснили за тебя и были очень убедительны. Я не имею права думать, я превратился в животное. Я не имею права доставлять тебе удовольствие по собственной инициативе. Я потерял человеческие чувства одно за другим — вина, привязанность, желание помочь и желание порадовать хоть чем-то — нет, я не имею на это права. Ты хочешь брать меня только силой и не дай Бог, я надумаю проявить инициативу. В твоем представление, такие мои действия — это вызов твоей самостоятельности и твоей воле. Что ж, мне стало понятно, что я могу служить тебе только в качестве безмозглой плоти, которую ты сможешь использовать, а потом выбросить. Андрей, я, правда, надеялся, что утвердившись в каком-то социальном положении, у меня получится, не нарушая твоих правил и приказов, выполняя твои привычные требования, еще и помочь тебе как-то выбраться из измучившего тебя состояния. Но ты не терпишь, чтобы я думал, принимал решения, тебе нужен тупой раб, а не любящий человек. Ты не хочешь, чтобы я тебя любил, ведь так? Тебе интересней превращать меня в животное, ломать меня. А иногда я думаю, ты делаешь это все — лишаешь меня разума и лишаешь души — для того, чтобы меня было проще заменить? Будто боишься, что я куда-то денусь. Будто интуитивно пытаешься сберечь собственный рассудок, если я вдруг исчезну. А раб без души уже не будет мной, хоть и будет иметь мою внешность и фигуру. Хочешь, я подкину тебе идею, Андрей? Купи маску — глухую, черную и надень ее на меня, когда я уже совсем свихнусь от твоих развлечений. Не забудь запретить мне говорить — я же не ослушаюсь твоего приказа. Эта маска меня обезличит, и ты больше никогда не услышишь мой голос. Но ты будешь знать, что это все еще я. И тогда, через некоторое время ты совершенно безбоязненно сможешь убить меня. Потому что тогда тебе будет очень легко заменить одно несопротивляющееся, бездушное тело без лица, другим. Под той маской сможет быть кто угодно, и он тоже будет терпеть, потому что связан, потому что испуган и потому что пуст внутри. Любя мой светлый образ, физическую оболочку ты сможешь заменить на безвольную куклу. Если ты перестараешься, и тело умрет от пыток, тебе достаточно будет найти следующее. Подобрать только похожую фигуру и напялить на него эту маску. И ты сможешь сколько угодно представлять меня вместо того нового раба и использовать его как куклу и дальше. Ты не можешь выкинуть меня из головы, но можешь, воображая меня использовать любое тело. И тогда ты сможешь окончательно отключить тормоза, тебя ничто не будет сдерживать. Наверное, подсознательно, ты именно к этому и стремишься. Наконец-то избавиться от тела под названием Влад, с его мыслями, его эмоциями, его тупыми чувствами и оставить только образ с именем Влад, нарисованный в детстве. И ухнуть в пучину безумия и уже никогда не выплыть… Ты не остановишься. Я осознал не так давно, что мне, то есть моему телу, надо готовиться покинуть этот мир. До этого я все время надеялся… Это не потому, что ты так хочешь, твои желания тут ни при чем. А потому, что ты не делаешь ничего, чтобы этого избежать. И возможно даже не понимаешь, что зависит это именно от тебя. Но я должен тебе сказать — покончив со мной или прогнав меня, что для тебя, по сути, одно и то же, ты не избавишься от боли. Потому что хотя ты и нестабилен, но в нормальном состоянии ты видишь разницу, ты со мной общаешься, а новое тело не будет соответствовать привычному образу. Ты сразу распознаешь подделку. Это тело уже не будет мной. Удовлетворив своего зверя, ты не сможешь это пережить. Я сейчас не говорю о себе, Андрей, не вспоминаю о своей жизни. Я привык прежде всего думать о твоих проблемах и потребностях. И в моей голове тоже много чего перемкнуло — мне больно за тебя и почти совсем не волнует собственное будущее. Вместо того, чтобы бежать сломя голову от тебя, воспользовавшись твоим щедрым предложением, я сижу и ломаю голову, как переломить ситуацию, как спасти тебя. Мне жаль, что я не знаю, как это сделать не нарвавшись на твое бешенство. Наверное, я глупый и неумелый… Поэтому, если ты не приложишь усилия, не сможешь вернуть себя, мы будем мучиться дальше, и это приведет к трагедии. Дно уже где-то близко. Мы скоро разобьемся, если ты ничего не придумаешь. Прости. Андрей молчал, обдумывая мою сумбурную тираду, а я снова прижался к его рукам. Мне не было страшно. Я сказал все, о чем думал долгое время. Мне нечего было скрывать и нечего было больше добавить. Он мог прямо сейчас вспылить, и тогда все придет к логическому концу, о котором я сожалел бы, но который был неизбежен. Он мог попытаться сделать что-то более конструктивное. Фактически, именно сейчас решался вопрос, способен ли он на разумное отношение к своей и моей жизням или опять все полетит к черту, и бороться уже не за что. Пока я говорил, у меня в голове тоже все разложилось по полочкам. Я понял, что не хочу его покидать, что действительно готов побороться за него. Что я до такой степени готов биться за него, что это вызывает уже у меня вопросы — почему собственно? И часто ли посторонние люди готовы друг для друга на такое? И можно ли нас в таком случае называть посторонними? И как еще назвать чувство, которое раздирает меня изнутри как не любовью. Привычка? Привязанность? Стокгольмский синдром? Не слабовато ли? И да, если это та самая пресловутая любовь, тогда мое терпение становится вполне объяснимым и логичным. И, думая так, мне становится легче, правильней. Ради кого еще я готов был бы терпеть все муки Ада, как не ради любимого человека? Я в совершеннейшем шоке от этого открытия понял, что другого объяснения просто нет. Я люблю его. Сумасшедшее чувство, от которого я почти задохнулся. Но могу ли я любить в такой ситуации? Андрей, наконец, высвободив одну руку, запустил пальцы мне в волосы и прошептал: — Все так, все верно. Но я же люблю, почему же я не могу остановиться? Что мне с собой делать? Как мне сохранить тебя? Это прозвучало как эхо моих собственных мыслей. Его голос дрожал, он сильно прижал мою голову к своему животу. — Я так устал… Я не смогу, не справлюсь. Но я не могу допустить, чтобы седьмой круг завершился. Это невозможно — потерять тебя. Я лучше сам…. Хочу освободить тебя. Он согнулся, зарылся лицом в мои волосы и я чувствовал как они намокают. Что он там шепчет? Что сам? Я тоже обхватил его будто боясь, что он вот-вот исчезнет куда-то… Я опять довел его до ручки. А его сердце? Как оно все это выдерживает? — Я очень хочу быть с тобой, Андрюш, в качестве раба, друга, любовника или кого сам пожелаешь, но с тобой. Я не хочу уходить, не приму свободу, потому что тоже понял кое-что про себя… Но я не знаю, как тебе остановиться. Точнее, я знаю, что тебе нужно, но ты должен дойти до этого сам. Я уже понял, что любое действие с моей стороны вызывает в тебе неконтролируемую панику и, как следствие — ярость. Поэтому сам, только сам. Я, как твой раб, не имею права давать тебе советы и рекомендации. Прости, ты сам поставил меня в такие условия. Я теперь ничего не могу, ты перекрыл все возможные каналы, по которым я пытался пробиться к тебе. Мне показалось, Андрей меня совсем не слышал. Он поднял голову, остекленевшими заплаканными глазами глянул на меня, кивнул. Опять тщательно укутал меня в покрывало, провел рукой по волосам, снова прижал к себе мою голову и… отпустил. — Подожди здесь. Я скоро…. Я должен…. Он тяжело поднялся, пошатываясь направился к двери. Я подумал, что все-таки наливал ему… сколько он выпил-то? Зря наверное. Остановившись около нее, Андрей обернулся, несколько минут смотрел на меня как-то неуверенно, будто что-то вспоминал. — Будь здесь. Два часа никуда не выходить. Понял? — произнес он приказным, почти уверенным тоном. Да, он пытался именно приказать. А я… разве я мог ослушаться? Сердце остановилось. Я кивнул в ответ. Я действительно понял.