Когда связаны руки

Над головой быстро-быстро проносятся лампы, одна, вторая, третья… их бесконечное мельтешение утомляет и мешает сосредоточиться почти так же сильно, как голоса на заднем плане. Громкие, возбужденные, изредка срывающиеся на крик. В какой-то момент они остаются где-то там, далеко, за пределами слышимости, когда впереди распахиваются двойные двери с горящей над ними красной табличкой. А потом я словно попадаю в пчелиный улей, где гудит все: люди, приборы, даже лампы на потолке. И моя голова. Какой-то мужчина склоняется надо мной. Точнее, я думаю, что это мужчина — белая маска не позволяет разглядеть лицо, видны только глаза за тонкой оправой очков. Врач что-то говорит, но я не понимаю ни слова. Хочу ли я понимать? К лицу подносят респиратор, и спустя несколько вдохов в голове становится пусто. И картинка мутнеет. Следующее, что вижу, белоснежный потолок и все те же слепящие лампы. Хочется закрыть глаза рукой, но конечности не слушаются. И говорить не могу. Не могу даже спросить у столпившихся около кровати ребят, в чем же дело. Почему у них такие скорбные лица, почему они избегают моего взгляда, опустив глаза. Плохой знак. — Ким Чонин-щи, я должен сообщить вам нечто важное…и, знаю, это нелегко для вас, но… Доктор, которого я не заметил раньше, все говорит и говорит, и его бесконечные паузы и жалостливое выражение лица сводят меня с ума. К чему все это? Все же хоро… — Вы больше не сможете танцевать. Плохо. Все, пиздец, как плохо. Чонин вздрагивает и просыпается. Волосы взмокли от пота и противно липнут к вискам. Какое-то время он лежит неподвижно и невидяще глядит в потолок. Сердце все еще бьется, как сумасшедшее, а дыхание такое поверхностное, что, кажется, сейчас оборвется, но Чонин не боится — уже привык. Ко всему: снам-воспоминаниям, ощущению потери и боли в ноге. Куда же без нее? Чонин переводит взгляд на настенные часы. Почти десять утра. А это значит, что с прошлого приема лекарств прошло слишком много времени и ему срочно нужна очередная доза. Чем скорее, тем лучше. Зарождающиеся отголоски агонии уже слышны, и именно это побуждает его двигаться. Пока еще есть время. Вверх по лестнице, на второй этаж. Ноги словно налиты свинцом — результат сна на неудобном диване, и абсолютно не слушаются, но Чонин упрямо преодолевают ступеньку за ступенькой, изредка вцепляясь в гладкие поручни перил дрожащими пальцами. Еще чуть-чуть. Еще немного. — Верни их, — с порога требует Чонин, распахивая третью по счету дверь. Темные глаза зло буравят сидящего в кресле Минсока, но старший даже не поднимает головы, как ни в чем не бывало продолжая водить ручкой по странице журнала. — Итак, ребята, погнали. Вид сумчатого животного. 7 букв. Первая «к». — Кенгуру, — подсказывает лежащий поперек кровати Чондэ, так же, как и Минсок, игнорирующий новоприбывшего. — Кен-гу-ру, — по слогам проговаривает Минсок и заносит слово в нужную графу. — Окей. Дальше… — Я сказал: Верни. Мне. Мои. Лекарства! — рявкает Чонин — откровенное игнорирование со стороны старшего выводит его из себя. — Отдай их мне. — Зачем? — Минсок, наконец, отрывает свой взгляд от журнала и смотрит на младшего так, как мамы глядят на провинившихся детей. — Ты знаешь, зачем. — Не знаю — скажи мне. — Черт, хен, почему ты поступаешь так со мной? Что ты надеешься услышать? Что мне больно? — выдох и глубокий вдох. — Ну, так слушай. ДA. МНЕ БОЛЬНО. Так больно, что я даже стоять не могу. — Чонин, прекрати… — … и эта боль продолжает убивать меня… — Чонин… — … каждую гребаную секунду… — Чонин!!! — … — Успокоился? Голос старшего так же ровен, как и прежде. Словно это не он кричал всего секунду назад. — Хен… — Молчи, — прерывает он Чонина, — молчи и слушай. И парень слушает. Так же, как и все остальные, но Минсоку, очевидно, плевать на присутствие посторонних. — Ты хочешь заглушить боль, — начинает старший, — и я понимаю это. Но… черт возьми, Чонин, ты глотаешь эти таблетки, как конфеты, и даже не задумываешься о последствиях. — Хен… — Не задумываешься, Чонин. Но я могу сделать это за тебя. И я сделаю. Пленники удивленно переводят взгляды с одного парня на другого и обратно. Все, что происходит в течение последних нескольких минут, можно было бы принять за хорошо поставленную пьесу, вот только похитители не играют. — Я сам, — в спешке произносит Чонин, опасаясь, что старший вновь его перебьет. — Хен, я сам буду следить за дозировкой. — Это я уже слышал. — Клянусь. Я клянусь, хен, — Чонин отчаянно смотрит на Минсока, но видит на его лице все ту же непоколебимость. И это заставляет его зайти еще дальше. Минсок даже не успевает понять, что происходит, а Чонин уже опускается на колени. И в каждом его движении столько боли и обреченности, что у старшего сжимается сердце. Он резко подскакивает на ноги и в несколько шагов оказывается возле Чонина, сжимая пальцами его предплечья и пытаясь поднять. — Чонин, не поступай так, — настойчиво шепчет Минсок. — Ты делаешь себе только хуже. Не могу видеть тебя таким. — Прости, но… куда же еще хуже, хен? Горький вопрос повисает в воздухе. Мягкое «хен» разрывает сердце Минсока в клочья, а следом тихое, на грани слышимости «больно». И все, руки старшего связаны. — В тумбочке, — надломленно произносит парень, выпуская чониновскую рубашку из онемевших пальцев. — Кенсу, ты не мог бы подать лекарства? Шкафчик справа от тебя, — и Минсок, не произнеся больше ни слова, возвращается в свое кресло. Чонин слегка неуклюже поднимается на ноги и грустно улыбается, глядя на опушенные плечи старшего. Он прекрасно осознает, что эта улыбка — единственное, что он может себе позволить. Никаких обещаний, никаких извинений. Все это станет ложью, едва он возьмет в руки таблетки. — Держи. Робкий голос заставляет Чонина вынырнуть из собственных мыслей и перевести взгляд на парня, стоящего рядом. Его большие, даже огромные, глаза широко распахнуты, а в протянутой, слегка дрожащей ладошке белеет маленький пузырек лекарств. Такой нужный. Ким поспешно хватает таблетки, ненароком задевая пальцы парня, и от этого мимолетного прикосновения его словно током прошивает. Так внезапно и сильно, что даже боль отступает в этот миг, и Чонин чувствует только чужую теплую кожу на своей и видит только пухлые губы прямо напротив. Шепчущие «Осторожно, лекарства могут убивать». Внезапно тишину комнаты разрывает телефонный звонок, и морок проходит. Кенсу резко отшатывается назад, словно только сейчас понимает, в какой непозволительной близости оказался, а Чонину… Чонину становится пусто. Так же, как было на протяжении последних трех лет. И это чувство пустоты еще больше дополняет ощущение двух капсул, проскальзывающих по пищеводу. — Чонин, звонил Чанель, — Минсок сбрасывает вызов и оборачивается на младшего. В его глазах вновь только бесконечная забота, даже большая, чем обычно, и Чонин, кажется, понимает, что это значит. — Он сказал…что…ничего не вышло. И сердце Чонина ухает куда-то вниз, а слова Минсока «Вы свободны, ребята» доносятся словно из другого мира. Больше ему недоступного.

***

— Мы не будем платить. — ЧТО?! — Денег не будет. — Но… Вас же предупреждали, что будет с ними, если не заплатите… — Директор ясно сказал: вы не получите ни копейки. Делайте, что хотите. — Постойте… — «короткие гудки»

***

— Ну, и кто отвезет нас обратно? — спрашивает Бэкхен и по-хозяйски разваливается на диване в гостиной. Рядом садятся Лухан и Ифань, в то время, как Чондэ и Кенсу кое-как втискиваются в одно кресло. Чанель глядит на все эту разношерстную компанию и мысленно вздыхает. Избавиться от них будет ничуть не проще, чем похитить. — Так что? — нетерпеливо переспрашивает Бэкхен, и его самоуверенная ухмылка раздражает Чанеля, как никогда. — Я отвезу, — раздается голос с лестницы, и все как по команде оборачиваются. Новое лицо. Раньше пленники еще не видели этого парня. — Дай мне пять минут, — просит Чунмен и, получив утвердительный кивок Чанеля, скрывается где-то за углом, чтобы спустя минуту вернуться с маленьким белым кроликом на руках. Чанель возводит глаза к потолку, но ничего не говорит. Только тянется за пачкой салфеток, лежащей на столике, и в следующую секунду Лухан понимает зачем. «Апчхи!» Громкое чихание Сехуна разряжает напряженную атмосферу. — Бесит эта аллергия, — жалуется он, принимая салфетки из рук улыбающегося Чанеля, и шмыгает носом. — Каждый раз одно и то же. Зачем вообще приносить его сюда? Ему и на веранде хорошо. — Прости. Потерпи немного — Син его сейчас заберет, — извиняюще произносит Чунмен, почесывая кролика за ушком, и выжидающе глядит в сторону лестницы. И в следующее мгновение со второго этажа действительно начинает спускаться человек. Парень. Еще не до конца проснувшийся со взлохмаченными волосами и в растянутой выцветшей футболке, он выглядит так мило и по-домашнему, что Лухан невольно улыбается. И не он один. Чунмен с нежной улыбкой смотрит на сонного Исина, и в его взгляде сквозит настолько откровенная забота и привязанность, что Бэкхену хочется себя ущипнуть. Слишком чуждо выглядят эти двое в данной ситуации. Вот скажите, какие из них бандиты? Скорее парочка из «We got married». — Дурдом, — озвучивает Чондэ общее мнение, когда Исин чмокает Чунмена в щеку и, забрав кролика, удаляется обратно на второй этаж. Абсолютно не реагируя на всех остальных. — И не говори, — соглашается Кенсу, пока его взгляд невольно скользит по лицам похитителей. Хватает пары секунд, чтобы понять: парня с таблетками среди них нет. Куда он делся? Не случилось ли чего? — И сколько? — неожиданно спрашивает Бэкхен, нарушая тишину. При этом он смотрит только на Чанеля, словно ждет именно его ответа. — Что сколько? — не понимающе переспрашивает парень. — Сколько денег вы за нас получили, — терпеливо поясняет Бэкхен. — Много наверное. За айдолов-то. Я бы попросил… — Нисколько, — обрывает его на полуслове Сехун, подаваясь вперед. — Мы не получили за вас ни воны. Так что вы ничего не стоите, ребята. Ни-че-го. — В смысле не получили? Удивлению Чондэ нет предела, но даже это не идет ни в какое сравнение с тем, что сейчас чувствует Бэк. Словно на него вылили ведро ледяной воды. «Как же так?» где-то на периферии сознания доносится до него тихое восклицание Кенсу, и тут плотину его и так ничтожного терпения прорывает. — Что значит, за нас не заплатили, Башня? — зло шипит Бэкхен. — Ты рехнулся? Не видишь, кто перед тобой стоит? Мы же SIRIUS, мы миллионы стоим. Подожди, Чондэ. Да не держи ты меня! Бэк вскакивает с дивана, подальше от сдерживающих рук старшего, и в несколько шагов оказывается прямо перед Чанелем. — Объясни так, чтобы я, черт возьми, понял, — шепчет парень едва слышно, но оттого не менее настойчиво. И Чанеля бросает в дрожь от его голоса. Но больше от его взгляда с расширенными до предела зрачками. — Тебе же сказали: не дали за вас денег, — вновь отвечает за друга Сехун. — Ваше обожаемое агентство не дало. — Но…как? Подобная новость кажется Бэкхену слишком абсурдной, чтобы быть правдой, и он клянется самому себе, что не при каких обстоятельствах не будет верить в весь этот бред. Ведь этот парень, он просто незнакомец. В то время, как агентство…ну…они почти семья. А разве семья может бросить? — Ты врешь, — показательно уверенно заявляет Бэкхен, делая шаг назад, чтобы не смотреть на Чанеля снизу вверх. — Ты врешь, и я не собираюсь слушать твое вранье. Вези нас обратно. Немедленно. — Ладно, — легко соглашается Пак, абсолютно игнорируя обвинения во лжи. И только уже из-за этого Бэкхен не слишком верит его словам. Словно в поисках подвоха он рассматривает его лицо, но не находит ничего, будто парень действительно говорит правду. И это бесит. Но еще больше бесит то, что даже выходя на улицу и следуя к черному фургону, он все еще ожидает засады. Бэкхен ждет, что все окажется глупой шуткой похитителей, и его с ребятами, еще раз ударив током, просто затащат обратно в дом. Но ничего подобного не происходит. И только когда все рассаживаются по местам, а Чунмен занимает водительское место, Чанель заявляет: — Дорога будет долгой, так что я расскажу вам одну историю, а после…ты, Бэкхен, повторишь свои слова еще раз. Скажешь, что я вру, и я не стану тебя переубеждать. В противном случае… посмотрим, сможешь ли ты жить, как прежде.