Когда связаны руки

Утро встречает ребят запахом кожаного салона автомобиля и едва зарождающимся рассветом за тонированным стеклом. А еще сильным желанием надвинуть кепку на глаза и вздремнуть хотя бы пару минут. Забитый график, постоянные репетиции и разъезды по всей стране утомили Чанеля настолько, что, если бы он повстречал джина, его единственным желанием было бы нормально выспаться. Но вместо джина, к его огромному сожалению, с ними в машине едет менеджер, сонный, как и все остальные, и оттого еще более злой. Даже Чанель, обычно самый общительный и веселый, предпочитает лишний раз не попадаться ему на глаза. Поэтому он заваливается на самое дальнее сидение рядом с Сехуном и сладко посапывает всю дорогу у него на плече, но все равно по прибытии на место чувствует себя измотанным и уставшим — однозначно, не лучшее начало рабочего дня. Сцена, не слишком большая, но и не слишком маленькая, уже почти готова для выступления: свет выставлен, пол начищен до блеска, дымовые установки проверены и перепроверены. Рабочий персонал снует взад и вперед, и, кажется, никому и дела нет до прибывших ребят. Даже менеджер быстро исчезает где-то за сценой, чтобы решить вопросы, связанные с автографсессией, и парни остаются предоставлены сами себе. Решив прогнать самый сложный танец еще раз, они разбредаются каждый на свое место: Чанель, Исин, Тао, Сехун и Минсок на основную сцену, а Чонин как главный танцор на подиум, уходящий прямо в зал. Тело легко вспоминает заученные до автоматизма движения, но из-за усталости Чанелю трудно попадать в ритм — музыка доносится словно издалека. Чонин злится, но все равно повторяет свою вступительную часть снова и снова, чтобы остальные могли подстроиться и словить нужный ритм. Музыка орет на полную катушку, свет бьет прямо в лицо, и ребята совершенно не понимают, зачем все это — на репетиции было бы достаточно одной колонки и минимум освещения. Но разве кого-то волнует их мнение? Всем. Плевать. «Давайте остановимся на этом!» — громко кричит Тао, силясь перекрыть своим голосом мощные биты, но его слышит только танцующий рядом Исин. Он согласно кивает и, остановившись, вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. Волосы на его затылке такие мокрые, словно он только что вымыл голову, но, не окликни его Тао, он бы и дальше продолжил танцевать. До потери пульса. Заметив остановку Тао и Исина, Чанель также бросает попытки изобразить хоть какую-то активность и ложится прямо на пол, раскидывая в сторону руки. Музыка отдается в его спине сотнями вибраций, из-за чего ему кажется, что он лежит в массажном кресле. Если бы она еще не так сильно била по барабанным перепонкам, можно было бы расслабиться и постараться смириться с тем, что менеджер после выступления оторвет ему голову. За все его «заслуги». Рядом с Чанелем садится Сехун. Он дышит громко и рвано, словно пробежал многокилометровый марафон, а еще у него заметно подрагивают руки. Минсок, заметив абсолютное изнеможение младших, качает головой, и, едва переведя дыхание, убегает за сцену в поисках воды. Надеяться на заботу со стороны персонала не приходится — правило «нужно — сделай сам» уже давно стало его привычкой. А как же иначе? Кто еще позаботится о младших? В итоге, Чонин — единственный, кто все еще продолжает двигаться в такт музыке, не замечая ничего вокруг. Его движения настолько четкие и ритмичные, что кажется, будто это мелодия подстраивается под его темп. Будто она часть его самого. Исин восторженно наблюдает за танцующим парнем, как вдруг замечает, что тот движется с закрытыми глазами. Может быть, не хочет отвлекаться на слепящие лучи прожекторов или пытается лучше прочувствовать музыку, но его ноги скользят по полу всего в каких-то сантиметрах от края подиума. Еще чуть-чуть и впереди него будет только воздух… «ЧОНИН, ОСТОРОЖНО!» Во внезапной паузе между куплетами крик Исина звучит настолько оглушающе громко, что Чонин резко вздрагивает, распахивая глаза, и оборачивается. А ноги по инерции делают шаг назад. И падение. Словно в замедленной съемке. С высоты более двух метров на гору еще не разобранного металлического оборудования. А дальше мигающие огни скорой и слишком белый свет больничной палаты. И лицо Чонина, когда ему сообщают, что он больше не сможет заниматься тем, что было для него воздухом. Важнее воздуха. Чанель помнит, что плакал, хоть и старался это скрыть, чтобы не сделать только хуже. Кому бы помогли его слезы? Еще он помнит свой визит к директору агентства. Он пришел весь такой наивный, верящий, что все еще можно исправить — ведь врачи сказали, что курс реабилитации поможет Чонину и дело за малым. Деньги. Вот только денег на лечение Чонина они так и не получили. Забавно. Его просто взяли и вычеркнули из жизни компании, словно его никогда и не было. А когда, Чанель и остальные пригрозили, что тоже уйдут, если не получат компенсации, то и их выкинули, как ненужный хлам. И внезапно оказалось, что их группа не такая уж популярная и экономически выгодная. А они сами… найти им замену показалось компании решением получше, чем траты на лечение уже никуда негодного танцора. Вот так спустя полгода после дебюта исчезла группа «T.I.T.A.N.». А их фанаты, которых было не слишком много, погрустили, поревели и нашли себе новых любимчиков. Более талантливых, более известных. А Чонин подсел на обезболивающие. Быстро и как-то слишком незаметно. А Исин ушел в себя, полностью забросив занятия музыкой, чувство вины стало его постоянным спутником. Он наказывал себя за то, в чем даже не был виноват, и делал это с таким усердием, что непонятно, чем бы это закончилось, если бы однажды на его пути не возник Чунмен. Ставший его спасением. А Чанель, Тао, Сехун и Минсок все пытались заработать денег на лечение Чонина, вкалывая на нескольких работах сразу. Благо, работать до изнеможения не было для них чем-то необычным. Но даже этих денег едва хватало на их повседневные расходы, не говоря уже об оплате врачей и лекарств. И так было на протяжении более двух с половиной лет и продолжалось бы дальше, если бы однажды, Тао, отвозивший Чонина в больницу на осмотр, не признался, насколько все плохо. «Если ничего не сделать… есть вероятность, что он не сможет ходить». И это стало очередным ударом. Им начало казаться, что нет никакой надежды. Но знаете, судьба — забавная штука. Каждый раз, когда у человека совершенно опускаются руки, и он готов просто лечь и умереть, происходит что-то. И это что-то словно говорит «вот он твой шанс — лови». И Чанель поймал. Вместе с рекламным флаером, прикрепленным к лобовому стеклу его машины. А спустя пару дней его план был готов.

***

«КАКОГО ФИГА ОН НЕ ПАШЕТ?!» Стайка воробьев, потревоженная громким криком, вспархивает из высокой травы и взмывает ввысь, мгновение спустя становясь крохотным пятнышком на бескрайнем голубом небе. «АХ, ТЫ, БЕСПОЛЕЗНЫЙ КУСОК ЖЕЛЕЗА…ЧТОБ ТЕБЯ!» Чондэ выхватывает телефон из рук замахнувшегося Бэкхена за секунду до того, как он успевает швырнуть девайс на землю. — Уймись, — бросает старший и на всякий случай отходит от Бэка на безопасное расстояние прежде, чем взглянуть на экран. Надежда умирает мгновенно — индикатор сигнала пуст. Нет сети. — Черт. Не ловит. — Десять баллов Пуффендую. Чондэ бросает раздраженный взгляд на Бэкхена, но сдерживает готовую сорваться с языка грубость и вновь концентрирует свое внимание на телефоне, вот только сигнал от этого лучше не становится. Сети как не было, так и нет. — Может выше поднимемся? — осторожно спрашивает Кенсу, подходя ближе. Его попытка разрядить повисшее в воздухе напряжение терпит провал. — Выше?! — взвивается Бэкхен, мгновенно находя новый объект, чтобы выплеснуть накопившегося раздражения. — Оглянись, Су, — насмешливый взгляд на младшего, — мы и так уже почти в горах. В гребаных, мать их, горах, где эти придурки нас бросили. Куда выше-то? Кенсу тушуется, не находя ответа, и низко опускает голову. Его предложение, вполне логичное на первый взгляд, начинает казаться ему полным бредом. И почему он такой глупый? — Замолчи уже, Бэк. Не ты один имеешь право злиться, — осаждает младшего Чондэ и приобнимает расстроенного Кенсу за плечи. — Не обращай на него внимания, — ободряюще улыбается он и, дождавшись ответной улыбки, кивает сам себе, словно приходя в уме к какому-то решению. — Ты, — указывает он на вздрогнувшего от резкого обращения Бэкхена, — берешь телефон и лезешь мне на плечи, может хоть так поймаем сигнал. Понял? Ясно звучащие в голосе старшего предупреждающие нотки удерживают Бэкхена от недоверчивого хмыканья, и он, что-то бурча себе под нос, начинает карабкаться на плечи Чондэ. Несколько раз, едва не заваливая парня на землю, и несколько раз, чуть не падая сам. — Номер хоть помнишь? — спрашивает старший, удерживая руками ноги Бэкхена и пытаясь сохранить равновесие. — А то, зная твою память… АЙ! Бэкхен злорадно смеется, отпуская покрасневшее ухо Чондэ, и не обращая внимания на недовольство старшего начинает вводить знакомый набор цифр. Несколько секунд не раздается ни звука, а потом… — УРА!!! УРАШЕЧКИ!!! ЗАРАБОТАЛО!!! — радостно вопит Бэкхен, едва не падая с плеч хена, и с горящими глазами начинается вслушивается в равномерную череду гудков, ожидая ответа. — Алло, — произносит усталый голос после восьмого гудка, и сердце Бэкхена начинает биться, как сумасшедшее — этот голос он узнает из тысячи. — Менеджер-хен, — жалобно хнычет парень, смаргивая внезапно навернувшиеся на глазах слезы. — Хе-е-е-н, забери нас…

***

Серебристый минивэн с тонированными стеклами быстро несется по практически пустой трассе. Дорожные указатели отсчитывают оставшееся до Сеула расстояние, и от этого на душе становится так хорошо и спокойно, что хочется обнять весь мир. Что, собственно, Бэкхен и делает, тиская всех, до кого может дотянуться — слишком много радости для одного человека. — Ну, хватит, — ворчит менеджер, убирая цепкие пальцы Бэкхена со своего плеча. — А то в аварию из-за тебя попадем. — Хен, я так соскучился по твоему ворчанию, — широко улыбается младший, смешно щуря глаза, и откидывается на спинку сидения, вдыхая полной грудью. — Ты даже не представляешь, насколько. Это был какой-то ад. Менеджер хмыкает, окидывая разомлевшего Бэкхена внимательным взглядом, и отворачивается, сосредотачиваясь на дороге. — Вы, парни, случайно не разглядели их лица? — как бы между прочим спрашивает он. — Никого из них не узнали? Может был кто-то, кто вам знаком? — Никого, хен, — одновременно отвечают Ифань и Лухан и бросают друг на друга одинаково удивленные взгляды. — Никого, — уверенно повторяет Ифань, настойчиво глядя в глаза Лу. Тот в ответ понимающе кивает. — Ну, ладно тогда, — слегка разочарованно произносит менеджер, уголки его губ опускаются вниз. — Поспите немного, пока не приедем, — добавляет он, замечая зевание ребят. — Путь-то неблизкий. Парни согласно кивают и удобнее устраиваются на своих местах, откидывая спинки кресел пониже. Спустя пару минут в салоне машины слышится только их дружное сопение. Менеджер бросает взгляд на спящих в зеркало дальнего вида, и в его глазах проскальзывает ничем неприкрытая озабоченность — распоряжение начальства не подавать заявление в полицию, похитители, не причиняющие пленникам никакого вреда, возвращение ребят назад… все это выглядит так странно, что… А, впрочем, какое ему, простому менеджеру, до этого дело? Мужчина садится в кресле ровнее и начинает напевать себе под нос какую-то незамысловатую мелодию, в которую Лухан вслушивается, не открывая глаз. Негромкое мурлыканье служит ему успокаивающим фоном, пока в голове крутится водоворот мыслей. Правильно ли он поступает, скрывая правду? Зачем Ифань врет вместе с ним? Почему остальные молчат, слушая их ложь? Стоит ли все-таки сдать похитителей полиции? Лухан растерянно плутает в собственных мыслях в поисках верного решения, когда внезапно вспоминает Сехуна. Да. Именно. Сехун. Тот, кто похитил их. Тот, кто держал их взаперти. Тот, кто… был добр, несмотря ни на что. А еще рассказ того парня, Чанеля. Правдоподобный, искренний, совсем не похожий на ложь, и такой печальный. Лухан не знает, что и думать — слепо доверять практически незнакомым людям кажется ему глупым решением, но игнорировать их слова… Парень попросту не может этого сделать — собственные наблюдения не позволяют. Поэтому он просто решает оставить все, как есть. Его молчание никому не навредит: ни его друзьям, которые теперь в безопасности, ни тем ребятам, которых он больше никогда не увидит.