Когда связаны руки

Двери лифта медленно открываются и выпускают наружу красивого молодого парня. Медленно и плавно, он делает несколько шагов вперед и останавливается. Замирает на месте и ждет, пока зеркальные створки закроются за его спиной. Тихий скрежет — становится тихо. Парень заметно нервничает — неглубокое и отрывистое дыхание выдает его с головой. А еще немного дрожат руки, но времени, чтобы успокоиться у него нет. Его уже ждут. Неловким движением он поправляет воротничок черного непривычно дорогого костюма и подходит к единственной двери, выходящей в холл. Осторожно стучит несколько раз по блестящему лакированному дереву, словно боится нечаянно его испортить, и, дождавшись разрешения, заходит внутрь. В комнате уже находятся двое. Директор Ким восседает в кресле и держит в руках низкий пузатый бокал на толстой ножке, янтарная жидкость в свете стоящего возле кресла торшера отливает золотым. Время от времени он отпивает из бокала и прикрывает глаза от удовольствия — напиток приходится ему по вкусу. Второй мужчина стоит лицом к окну и смотрит на ночной город. Даже со спины можно понять, что он уже не молод — его волосы, раньше должно быть блестяще-черные, отливают сединой, а плечи сгорблены вперед, словно им тяжело держать на себе вес времени. И все же… есть в его позе что-то такое, что никак не позволяет допустить мысль о его старческой беспомощности. Наоборот, все так и предупреждает о том, что с его мнением стоит считаться. — Поздоровайся с господином Но, — голос директора раздается неожиданно, и парень невольно вздрагивает от той громкости, с которой он звучит в ранее абсолютной тишине. – Нашим самым уважаемым спонсором. Без сомнения «уважаемым». Голос директора Кима звучит слишком услужливо и льстиво, как для обычного партнера. — Добрый вечер, — вежливо произносит молодой человек и низко кланяется. — Позвольте представиться. Я… — Нет нужды, — перебивает парня господин Ким и с явным сожалением оставляет бокал в сторону. Он тяжело поднимается из кресла и, подойдя ближе, похлопывает парня по плечу. — Он и так знает твое имя. — Конечно, знаю, — вдруг оборачивается господин Но. Его глаза в приглушенном свете оказываются по-демонически черными. — Как не знать… я же тебя выбрал. ЛУХАН! Выбрал… Я тебя выбрал… ЛУХАН, ПРОСНИСЬ!

***

Лунный свет тихо проскальзывает в комнату и окутывает серебристым сиянием фигуры двух парней. Первый лежит на кровати. Его кожа, и без того бледная, как мел, сейчас кажется почти прозрачной, с голубоватой сеточкой просвечивающих вен. Глаза парня широко распахнуты и в обрамлении густых пушистых ресниц выглядят просто огромными, но какими-то пустыми. Точно слепые глядят прямо и не видят ничего, кроме размытых отголосков отступившего кошмара. Второй парень сидит рядом и держит его за руку. Он аккуратно сжимает дрожащую перебинтованную ладонь в своей, и даже через несколько слоев бинта его кожа все еще кажется горячей. Не обжигающей, как огонь, а приятно теплой. — Ты напугал меня до чертиков, — внезапно шепчет он, в его глазах мелькает ничем неприкрытый страх. — Ты так сильно меня напугал. Лу… — Прости, — шепчет Лухан. Слово повисает в воздухе на секунду или две, а после Бэкхен неожиданно отпускает руку Лухана и вместо этого вцепляется мертвой хваткой в его плечи. — Ты это серьезно? — настойчиво произносит он, вглядываясь в темные глаза друга. — Серьезно извиняешься? Передо мной? Слабый кивок. — Я разбудил тебя, — подтверждает его опасения Лухан. — Разбудил и напугал. Мне жаль. — Не смей. Глаза Бэкхена, еще мгновение назад спокойные, угрожающе сверкают, а сам он еще ниже нависает над Луханом. — Не смей извиняться, — проникновенно шепчет парень, глядя на старшего так, словно пытается залезть ему прямо в душу. — Не смей извиняться за то, что тебе снятся кошмары, — пауза. — Не смей извиняться за то, что не можешь спать. И не смей… извиняться за то, что эти сволочи сделали с тобой. Воздух в легких заканчивается, так же, как и желание еще что-то говорить, и Бэкхен отпускает плечи Лухана. Но сам не отстраняется. Какое-то время он просто глядит на старшего, скользя внимательным взглядом по его лицу, словно ищет что-то. — А ну-ка двигайся, — вдруг приказывает он и, заметив проскользнувшее в глазах Лухана недоумение, поясняет. — Еще ночь, а я вроде как, планировал поспать до утра. Так что двигайся, одного я тебя не оставлю. Его лицо серьезно, как никогда, и Лухану ничего не остается, кроме, как послушно сдвинуться в сторону. Кровать маловата для двоих, но младший кое-как умудряется втиснуться, занимая все оставшееся пространство. — Спи давай, — доносится до Лухана его сонный голос. — Кошмары больше не придут — они меня, как огня, боятся. Я же весь такой крутой… — Бэкхен еще что-то невнятно бормочет себе под нос, устраиваясь удобнее, но вскоре до Лухана доносится только его тихое сопение. Сон вновь забрал его в свои крепкие объятия. Лухан аккуратно, чтобы не потревожить младшего, поворачивает голову и смотрит на его расслабленное лицо. Редко он видит Бэкхена так близко, и еще реже видит его спокойным, поэтому сейчас просто пытается запомнить эти чуть приподнятые уголки тонких губ, легкий румянец на щеках и темные длинные ресницы. Надеюсь, тебе снится что-то хорошее. Лухан устало вздыхает и на мгновение прикрывает глаза. Всего на секунду. И тут же распахивает их обратно — быть в темноте, где нет даже лунного света, слишком страшно. Кошмары в любой момент могут вернуться. Они ведь всегда возвращаются, и не помогает ни снотворное, ни успокоительное, слишком глубоко они засели в подсознании Лухана. Полежав еще немного рядом со спящим Бэкхеном, парень мягко отстраняет его руку, в какой-то момент успевшую обхватить его за талию, и выбирается из-под одеяла. Пол под босыми ногами оказывается неожиданно холодным, и Лухан задерживается у кровати еще на пару минут, чтобы найти тапки, а после тихо выходит из спальни, аккуратно прикрывая за собой дверь. Мирно сопящий Бэкхен остается один.

***

Сехун сидит за столом, подперев голову рукой, и гоняет ложкой уже давно растворившийся в чае сахар, наблюдая, как вихрем кружатся крохотные черные чаинки. Время от времени он поднимает голову и прислушивается — ему чудится, что кто-то зовет его по имени. Раз. Затем второй. Тихо, немного тревожно и очень-очень знакомо. Так, как умеет только… Нет, это не может быть он. Сехун качает головой, отгоняя непрошеные мысли, и, поднеся чашку с чаем к губам, делает большой глоток. По телу моментально разносится приятное сладкое тепло. «Все из-за того, что я не выспался», — успокаивает себя Сехун. — «Перенервничал, устал, вот и мерещится всякая ерунда. Да, точно все из-за этого». Решив так, он одним махом допивает остатки чая и отставляет пустую чашку в сторону. Вымыть ее он может и позже, а сейчас лучше не шуметь. — Я не помешаю? Лухан появляется неслышно, как приведение. Он говорит тихо, почти шепотом, но для Сехуна, уже привыкшего к тишине, этот шепот равносилен крику. Парень медленно поднимает голову, словно не может поверить, что действительно слышит… что ЭТОТ голос ему не мерещится, и облегченный вздох срывается с его губ. — Привет, — шепчет Сехун и на секунду даже удивляется тому, насколько хрипло звучит собственный голос. — Как ты можешь помешать, Лу… Воздуха предательски не хватает, и Сехун замолкает, так и не договорив, но Лухану, кажется, вполне хватает и этого. Несмело улыбаясь, он бесшумно подходит и садится за стол напротив Сехуна, сложив руки на коленях. А потом просто смотрит на него своими огромными, отчего-то немного мутными глазами, и младший готов поклясться, что никогда не видел ничего более красивого. Ничего более совершенного. — Я думал, ты мне приснился, — против воли срывается с его губ. И раньше, чем он успевает захлопнуть рот. — Я боялся, что это был всего лишь сон. Сказано — потеряно. Буквально. И теперь остается только сидеть и ждать, примут ли твои слова или оттолкнут. Иначе никак. — Я тоже боялся. Голос старшего звучит мягко и тихо, с едва заметной хрипотцой. И что-то есть такое в этой хрипотце, что действует на Сехуна странно. Завораживающе. Так, что он может только сидеть и смотреть на хрупкие ключицы в вырезе слишком большой футболки, отпечаток подушки на нежной коже щеки, растрепанные в беспорядке волосы. Эти волосы…хочется провести по ним рукой, пригладить или, наоборот, растрепать еще сильнее, а потом, положив ладонь на шею, притянуть ближе, чтобы… — Все в порядке? Сехун вздрагивает и с трудом фокусирует взгляд на лице Лухана. Оказывается, в какой-то момент парень успел встать и, обойдя стол, подойти почти вплотную и теперь осторожно касается своей перебинтованной ладонью предплечья младшего. Ой, и зря он это делает. — Будешь чай? — неожиданно даже для самого себя выпаливает Сехун и тут же захлопывает рот. Округлившиеся глаза Лухана навевают стойкое желание приложится головой об стол, но прежде чем он успевает сделать это… — Да, конечно. Лухан согласно кивает и даже немного улыбается. Так, что маленькие милые морщинки появляются в уголках его глаз. — Тебе помочь? — спрашивает он, но Сехун только отрицательно качает головой и быстро встает из-за стола, отходя от Лухана на достаточно безопасное по собственным меркам расстояние. Странная ночь. — Черный, зеленый, белый, — начинает перечислять Сехун, перебирая коробки с чаем, что пирамидкой сложены на столе. — Зеленый. Сехун кивает и, отложив нужный чай в сторону, убирает все остальные на место. — Знаешь, — начинает говорить он, чтобы хоть как-то заполнить неловкую для себя тишину, — чай замечательно помогает при бессоннице. Он теплый и приятно пахнет. — У тебя бессонница? — взволнованно перебивает его Лухан. — Или тоже плохие сны? Говорит и тут же прикусывает язык, молясь про себя, чтобы Сехун не заметил оговорки. Но, к несчастью, тот замечает. Он вообще всегда все замечает. — В смысле «тоже»? Сехун медленно оборачивается и внимательно смотрит на опустившего глаза Лухана. Подходит ближе. — Тебе снятся кошмары? — Нет, что ты, конечно нет, — неразборчиво мямлит Лухан, но тут же замолкает — Сехун пальцами касается его подбородка и приподнимает голову вверх, заставляя смотреть на себя. — Ты совсем не умеешь врать, Лухан, — проникновенный шепот срывается с его губ, в то время как глаза глядят прямо в глаза Лухана. И старший непонятно почему не может даже пошевелиться. — Ты не умеешь врать, — повторяет Сехун и наклоняется еще ближе, так, что теперь Лухан может разглядеть в его глазах свое отражение. Бледное и немного напуганное. — А если не умеешь, — отражение все увеличивается и увеличивается, — может не стоит этого делать? «Бамс!» Что-то за спиной Сехуна громко падает на пол и он, резко отшатнувшись от Лухана, оборачивается. Его рот принимает форму идеальной буквы «о». — А мы тут это... ключи уронили, вот. Чунмен неловко улыбается, а Исин, стоящий за его спиной, только кивает. На его руках сидит маленький белый кролик, Чунмен держит в руке набитую до отказа сумку… На часах четыре утра. День обещает быть долгим.