Когда связаны руки

Ту самую сволочь Тао находит быстро. А точнее, она сама находит его. Сначала долго трезвонит в дверной звонок, а потом, когда Тао, заспанный и еще туго соображающий, открывает дверь, стоит на пороге и что-то невнятно бубнит себе под нос. Впрочем, жалостливые «хен», «не знал», и «прости» звучат куда четче остального, так что, не долго думая, Тао захлопывает дверь и, шаркая тапочками, уходит обратно в спальню досматривать прерванный сон. В то время, как Ифань грустно глядит на закрытую дверь и устраивается на ступеньках лестницы — прощение хена для него куда важнее околевшей задницы. Он ведь простит его, да? Когда выслушает… Выслушать объяснения самого Тао — вот, на что рассчитывает Ифань, когда впервые стучится в дверь его квартиры. И искренне удивляется, когда вместо более уместного в подобной ситуации «Как ты меня нашел?», Тао встречает его равнодушным «А ты долго» и тут же теснится в сторону, позволяя парню войти в квартиру. В которой, как оказывается позже, он живет с двумя друзьями: Минсоком и Чонином. Минсок нравится Ифаню с первого взгляда (похищение за настоящее знакомство не считается) — вдумчивый, заботливый, терпеливый, пусть и чересчур дотошный, он, словно старший брат, которого Ву всегда хотел иметь. А вот с замкнутым и вечно раздраженным Чонином все гораздо сложнее. Именно он для Ифаня — главный конкурент за внимание Тао, как бы по-детски это не звучало, а когда Ифань ревнует, он становится… чуть более несдержанным. Вот просто от слова совсем. И первый же тревожный звоночек ревности не заставляет себя долго ждать. Едва переступив порог квартиры, Ифань уже знает, что в ближайшие несколько дней дальше, чем на пару шагов, он от Тао не отойдет. Буквально. Боится, что тот может исчезнуть, если хоть на секунду отвести от него взгляд. Так что Ифань не отводит. Ходит за ним хвостиком, как приклеенный. Куда Тао — туда и он. Ванная — окей, кухня — без проблем, туалет — хен, я тоже вдруг что-то захотел. А когда приходит время ложиться спать, Ифань тут же оккупирует комнату старшего, устраиваясь на его кровати, и ждет, ждет, ждет. Как преданная собака своего хозяина. Вот только тот не приходит. А утром Ифань застает Тао выходящим из комнаты Чонина. На вопрос «Почему?» парень отвечает только короткое «Не хотел тебе мешать», а презрительный взгляд вышедшего следом за ним Чонина делает только хуже. Ифань злится и психует. Совсем как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку. Снова. И ничего, что Тао — никакая не игрушка, а сам Ифань далеко не ребенок… чувства глупы. А вместе с тем так сильны, что хоть на стенку лезь, и он бы залез, если бы это хоть на мгновение вернуло ему внимание Тао. Все внимание целиком. Ифань хочет самого Тао целиком и полностью, без этого постоянного присутствия Чонина неподалеку. Почему бы ему просто взять и не исчезнуть? Второе, что напрягает Ифаня — сам Чонин. А точнее его полнейшее равнодушие к заботе Тао. Да как он смеет?! Насколько Ифань помнит Тао, тот никогда не был особо заботливым парнем. Скорее уж хладнокровным — тем, кто скажет «Не плачь — заживет», вместо того, чтобы подуть на разодранное в кровь колено и обнять крепко-крепко, помогая забыть и об этой ранке, и о целом мире вокруг. А теперь этот «хладнокровный» парень носится вокруг Чонина, как возле редчайшего произведения искусства. «Чонин, надень кофту — на улице холодно». «Чонин, сиди — я подам». «Чонин, не трогай — вдруг обожжешься». «Чонин….Чонин… Чонин…» Аргх… Уже одно это имя, произнесенное Тао с легкой улыбкой, бесит Ифаня до дрожи, а когда парень еще и отвергает великодушно предложенную помощь, Ифань его просто убить готов. Серьезно. Так бы и разорвал на куски. Вот только Тао вряд ли оценит такой жест. Так что Ифань терпит. До зудящей боли в руках, что так хотят сомкнуться на жилистой шее Кима. Терпит и ждет, что его терпение будет вознаграждено по заслугам самим Тао. Что, может быть, однажды он все же обратит на него внимание. Что, может быть, все станет так же, как было семь лет назад… Может быть… Может быть… Но все идет под откос. Как сошедший с рельсов поезд, реальность на полном ходу сбивает замечтавшегося Ифаня с ног. И становится больнее, чем было когда-либо до этого, и так обидно, что хочется плакать. Но Ифань не плачет — слезы бесполезны и жалки, а вот убеждение… Ифань задействует всю свою фантазию, чтобы заставить Тао отказаться от участия в новом плане по «спасению» Чонина. «Спасение», ха… Тао хоть сам понимает, как глупо это звучит? Но он-то ладно, а Лухан куда лезет? Совсем головой тронулся так подставляться? И ради кого? Ради Чонина! А о чем думают все остальные? Одни психи вокруг да и только. И Ифань без раздумий прямо так им и сообщает эту простую истину, но разве хоть кто-нибудь его слушает? Кто-нибудь вообще пытается его услышать? Ни-кто. Ни Тао, ни Минсок, ни Чонин… Да что там Чонин, его даже нет в самый ответственный момент в комнате, чтобы хоть на что-то повлиять. И это уже… да, третья причина, по которой он бесит Ифаня. Третья и последняя, из-за которой и происходит то, что происходит.

***

— Так ты идешь с нами или нет? — Тао застегивает молнию на куртке и выжидающе глядит на Ифаня через отражение в зеркале своими темными глазами. Проникновенно. Глубоко. Но тот в ответ лишь качает головой. — Не собираюсь участвовать во всем этом бреде. И, если бы мог, и вам бы не позволил. Ифань бросает на Тао последний осуждающий взгляд и возвращается обратно в гостиную. Так медленно, как только может — надеется, что друг его остановит или останется сам. Но в коридоре только щелкает дверной замок. «Тогда присмотри, пожалуйста за Чонином, а меня уже Минсок ждет». Глухой хлопок. И становится тихо. Настолько тихо, что Ифаню в первые несколько минут кажется, что он оглох, и это пугает не на шутку. Но мозг постепенно привыкает к тишине. И вот она уже становится такой привычной, словно существовала всегда, а померещилось как раз-таки все остальное. Тао… темные глаза… тихий голос… Ифань расстроенно вздыхает и, поведя головой, обводит взглядом пустую и холодную комнату. Без людей она выглядит нежилой и заброшенной. Жуткой. Так что Ифань поспешно сбегает в крохотную и более уютную кухню. Он ставит чайник на плиту и еще какое-то время ищет в шкафчиках печенье, а затем, наполнив две кружки кипятком и плеснув в каждую немного заварки, ставит их на поднос рядом с вазочкой с печеньем и аккуратно выносит в коридор. «Позаботиться о Чонине, говоришь? Ладно! Но не думай, что я делаю это ради него.» — Я могу войти? Удерживая поднос одной рукой, Ифань легонько стучит в деревянную дверь спальни Чонина. Раз. И другой. Но из-за двери не доносится ни слова. Что ж, молчание — знак согласия. Парень пожимает плечами, и тихо приоткрывает дверь. Аккуратно балансируя подносом, он проскальзывает в комнату и, наскоро оглядевшись — здесь он впервые, опускает свою ношу на тумбочку почти у самой головы лежащего на кровати Чонина. — Эй! — громко окликает парня Ифань. — Я тебе чай принес. Ноль реакции. Лицо Чонина расслаблено, глаза закрыты, будто парень спит, и слышны только тихие биты из капелек наушников.  — Эй, — еще раз зовет Ифань. — Ты же не спишь. — тишина. И тогда Ифань дергает за черный шнур, лежащий на груди Чонина, и наушники вылетают у того из ушей. Чонин, резко дернувшись, удивленно распахивает глаза. А когда понимает, кто стоит перед ним, принимает сидячее положение, и без того темные глаза с каждой секундой становятся все мрачнее. Злее. Видимо, Ифань все же не единственный здесь, кто искренне ненавидит. — Ты что здесь забыл? — практически шипит на парня злой, как черт, Чонин. — А, ну выметайся из моей комнаты!  — Да без проблем. Сразу, как только чай выпьешь. Ифань, игнорируя шарахнувшегося в сторону Чонина, плюхается на кровать и берет в руки одну из чашек. Делает несколько больших глотков и морщится — все еще слишком горячо. — Пей. Резче. Мне тоже тут находится не в кайф, — бурчит он через минуту, когда Ким так и не берет в руки вторую чашку, а наоборот отодвигается на самый дальний край кровати. — Ну! — Да пошел ты! — фыркает Чонин. — Вместе со своим чаем. И глаза, злые, а вместе с тем какие-то загнанные, таращатся на Ифаня. А тот замирает. Он чувствует, как подрагивает чашка в руках от с таким трудом сдерживаемого напряжения в мышцах, и повторяет про себя, как молитву. «Тао… Тао… Тао». И одно только это имя помогает ему не сорваться и не выплеснуть уже чуть подостывший чай прямо в лицо Чонина. Вместо этого Ифань, быстро допивает остатки, и, отставив пустую чашку на тумбочку, произносит спокойно и тихо: — Благодари Тао, что я вообще тут с тобой вожусь. Если бы не он… — Я его об этом не просил! — вдруг громко рявкает Чонин. — Я его вообще ни о чем не просил! — и неловким движением руки сшибает поднос на пол. «Бабах!» Несколько секунд тишины. И взрыв. — Блять, да что же ты за тварь такая неблагодарная?! Сколько можно трепать другим нервы?! В мгновении ока, так что Чонин даже не успевает ничего сообразить, Ифань подскакивает на ноги, хватает его за ворот домашней футболки и встряхивает несколько раз, как тряпичную куклу. А потом прижимает спиной к спинке кровати, не позволяя вырваться, и рычит парню прямо в лицо:  — Если Тао из-за тебя пострадает, я тебе шею сверну, ты меня понял?! Это из-за тебя они ввязались в эту авантюру! Ради тебя! Снова! И если хоть волосок упадет с голов моих друзей, я тебя живьем закопаю, и плевать мне на твою болезнь! Ифань резко разжимает руки и выпускает из рук майку Чонина. Отшатывается назад. Он только теперь замечает, что, наверное, чуть перестарался — на смуглой шее виднеются красные полосы. Чонин хрипит, почти задыхается, но все равно пытается заговорить. — О… чем… ты? Что значит сно… кх...? — парень закашливается, не в состоянии продолжить. — Вот только не надо делать вид, что не в курсе происходящего, — неожиданно зло даже усмехается Ифань. — Ты — причина, по которой они опять рискуют своей свободой и жизнями. А Лухан едва ли не шлюхой согласился стать, так что не смей делать вид, что ты тут не при чем! И Ифань вылетает из комнаты, едва не падая из-за разлитого на полу чая, и громко хлопает дверью. Он быстро обувается и, накинув пальто, покидает квартиру. «Прости, Тао, но я не справился. Заботиться о Нем… я не могу».

***

— Вот и что мне прикажешь с тобой делать? Выглянув за дверь спустя два часа, Тао находит на ступеньках уже изрядно замерзшего Ифаня. Его руки холодны, как лед, а ноги так занемели, что едва слушаются, но, едва завидев на пороге друга, он тут же пытается подняться. Что, впрочем, заканчивается полнейшим провалом.  — Эх, горе ты луковое, — мягко выдыхает Тао, качая головой, и тут же обхватывает младшего за плечи, помогая устоять на ногах.  — Хен. — Молчи уже. Одернув пытавшегося заговорить Ифаня, Тао практически на себе затаскивает его в квартиру. И тут же, оттолкнув в сторону его руки, самостоятельно избавляет его от куртки.  — Хен, — еще раз окликает старшего Ифань, в то время как ловкие пальцы принимаются за шнурки на его ботинках. — Мне правда, очень-очень жаль. Я не думал, что все закончится так. — Я знаю, — обрывает младшего Тао и поднимается на ноги. — Знаю и поэтому прощаю. Потому что ты никому не хотел причинить вреда. — Правда? Прощаешь? — Правда. Тао, улыбается, и легко лохматит волосы Ифаня. Совсем как в детстве. А потом он подходит близко-близко и доверительно шепчет:  — Я тоже скучал по тебе Фань. Прости, что не сказал этого раньше.