Когда связаны руки

Лампочка на лестничной площадке едва горит, то и дело моргая, и, кажется, вот-вот погаснет. С каждой секундой ее свет становится все более тусклым и слабым, почти призрачным, а темнота между тем медленно, но верно обступает Кенсу со всех сторон: крадется по узким ступенькам лестницы за его спиной, просачивается из лифтовой шахты и заглядывает в окно, за которым уже давно сгустились сумерки. Кенсу неуютно передергивает плечами — темнота ему совсем не нравится, но куда больше его раздражает то, что в темноте его и без того плохое зрение становится просто отвратительным. Все вокруг превращается в одно большое размытое пятно, и вычленить что-то конкретное крайне сложно. Что уж тут говорить о крохотных номерах квартир, написанных коричневой краской на таких же коричневых дверях. Шестьдесят один или шестьдесят семь? Криво написанные цифры прыгают в глазах Кенсу и никак не хотят принимать привычные ему очертания: то ему кажется, что он отчетливо видит хвостик единицы, то мерещится перемычка семерки. Такое чувство, что писал ребенок. Но проблема даже не в этом, а в том, что парень никак не может вспомнить в какую из двух квартир ему надо. М-да уж… Кенсу мысленно уже сто раз отругал себя за собственную невнимательность и рассеянность. И если оправдание «Я был в доме Чонина всего однажды и вовсе не думал, что приду еще» прокатывало в первые пять раз, то раза с шестого оно полностью утратило свою актуальность. И что делать? До неловко переступает с ноги на ногу и подозрительно косится на дверь перед собой, не зная, как поступить. Мысль о том, что будет крайне невежливо тревожить посторонних людей в столь поздний час, борется со страхом остаться одному в полнейшей темноте, а между тем лампочка над головой парня тихонько щелкает и гаснет. Решение приходит мгновенно. Кенсу несколько раз нажимает на дверной звонок, видимый в темноте только за счет синей подсветки, и слышит, как внутри квартиры раздается мелодичная трель. Парень отступает чуть назад, чтобы открывающаяся дверь его не задела, и, как оказывается правильно делает — в следующую же секунду та распахивается с такой силой, что стой Кенсу ближе, он бы не досчитался парочки зубов. — Я уж думал, ты не придешь. Ждал-ждал, а тебя все не было. Отвыкший от яркого света, До вынужден на несколько секунд прикрыть глаза, а когда открывает, натыкается взглядом на взлохмаченного Тао, что опирается спиной о дверной косяк и вытирает руки о висящее на плече кухонное полотенце. Из-за контрастного освещения его глаза кажутся гораздо темнее, чем обычно, и какими-то сердитыми, так что Кенсу невольно вздрагивает и еще немного отступает назад. — Прости, я заблудился, — тихо извиняется он, потупив взгляд. — Не смог сразу вспомнить ном… — Погоди-ка. Тао неожиданно перебивает младшего и, повернув голову, внимательно прислушивается к чему-то внутри квартиры, а потом вдруг глубоко втягивает носом воздух, как почуявшая чужака собака. И запах гари. Тао с громким вскриком «Яичница!» хватается за голову и молнией бросается обратно в квартиру, на ходу разбрасывая выставленную в коридор обувь. Запах горелого с каждой секундой становится все сильнее, так что теперь его ощущает даже Кенсу, а в конце коридора появляется сизоватое облачко дыма. Только бы не пожар! Но пожара нет. И когда До забегает на кухню, Тао уже засовывает безнадежно испорченную сковородку под кран и на полную выкручивает вентиль. Холодная вода расходится бурлящими пузырями по обожженной поверхности и выдыхает в воздух облачко пара. — И вот каждый раз так, — раздосадовано вздыхает парень, наблюдая, как под водой исчезают остатки испорченного ужина. — Даже яйца нормально приготовить не могу, постоянно сгорают ко всем чертям.  — А на вынос заказать еду ты не пробовал? Кенсу торопливо обходит стол и, отдернув в сторону занавески, открывает окно, чтобы проветрить задымленное помещение.  — Не-а, Минсок запрещает заказывать еду из ресторанов — говорит, что в ней слишком много масла и жира, а он у нас типа за здоровое питание и может убить за одно только упоминания фастфуда. А ты кстати почему все еще здесь? Старший, резко замолчав, вопросительно глядит на замершего возле окна Кенсу. А тот просто не знает, что ему ответить. Сказать, что боится? Или что передумал помогать? Но если он скажет так, кем он будет после этого? — Я просто подумал, что тебе может понадобиться моя помощь. Но если нет… Что «нет» Кенсу не объясняет и, мягко улыбнувшись Тао, как можно быстрее выходит из кухни. Чтобы не слышать брошенного в спину «Не бойся, он тебя не съест», ведь До Кенсу храбрый, да. И ничего не боится. Совсем. А пальцы… пальцы холодеют от обычной вегетососудистой дистонии, а вовсе не от того, что его до мурашек по коже страшит перспектива постучать в дверь спальни Чонина. И сердце стучит быстрее вовсе не от страха — тахикардия, не более. Вот только Кенсу не болеет ни тем, ни другим. И, собравшись с духом, он все-таки легонько ударяет пару раз по светлой древесине двери, не сильно, просто, чтобы обозначить свое присутствие. — Могу я войти? А в ответ тишина. И тогда Кенсу медленно нажимает на ручку и, приоткрыв дверь, заглядывает в спальню. Она оказывается пуста. На примятой кровати, частично свалившись на пол, лежит стеганное клетчатое одеяло, такое огромное, что под ним, кажется, могут уместиться человек пять, не меньше. Но нет никого. На прикроватной тумбочке рядом с полупустым графином с водой стоит единственная в комнате лампа, но ее тусклого света едва хватает, чтобы осветить хотя бы половину спальни. А потому приоткрытая дверь в ванну пугающим темным пятном выделяется на светлом фоне стены. Странно, что Чонин не включил свет. Кенсу, стараясь ступать, как можно тише, заходит в комнату и прикрывает за собой дверь, обходит кровать, подняв с пола одеяло, и замирает возле темного проема ванной. И вновь это чувство, какая-то скрытая, но оттого не менее сильная тревога заставляет его внутренне напрячься и пожалеть, что он вообще зашел в эту комнату и в эту квартиру. Чересчур гнетущая атмосфера царит кругом.  — Чонин-щи? — отчего-то дрожащим голосом спрашивает Кенсу у приоткрытой двери. –Чонин, это я, До Кенсу.  — Пошел вон! Этот секундный крик буквально замораживает внутренности Кенсу: сердце замирает от страха, ноги прирастают к полу, а мозги, видимо, полностью перестают функционировать, если вместо покорного «Да, я понял, уже выхожу», До выдает настойчивое «Никуда я не пойду, нам нужно поговорить!». И не беда, что в ответ доносится: — Проваливай отсюда. Кенсу не обижается — он вообще не уверен, что способен на такое чувство, и только делает глубокий вдох, как перед прыжком в воду, а потом заходит прямо в пугающую темноту. Свет, мне нужен свет. Парень слепо шарит рукой по стене с правой стороны от двери и всеми силами пытается не думать, что где-то там, в этой темноте находится враждебно настроенный Чонин. К счастью, на холодной поверхности плитки пластмассовый корпус выключателя нащупать довольно просто, и с пронзительным «щелк» ванная озаряется ярким желтовато-белым светом. Несколько секунд, чтобы глаза привыкли, а потом Кенсу в ужасе застывает на месте — то, что он видит, не идет ни в какое сравнение даже с самыми худшими его опасениями. И это пугает, чертовски пугает. Чонин сидит на полу, закрыв глаза и откинув голову на бортик ванной. Его кожа, обычно смуглая, как темная карамель, в данный момент по цвету может сравниться разве что с голубовато-белой плиткой на стенах. Синие почти фиолетовые круги под глазами, полностью отсутствующий румянец на скулах и неестественно неподвижное тело. Если бы минуту назад Кенсу собственными ушами не слышал голос парня, он бы с легкостью принял его за покойника, и только слабо вздымающаяся грудь говорит об обратном.  — Чонин, — кое-как взяв себя в руки, осторожно зовет Кенсу. — Ты меня слышишь? — Я, кажется, сказал тебе убираться. Чонин с явным трудом открывает глаза и, приподняв голову, встречается взглядом с младшим. И в этом его взгляде Кенсу не видит ничего, кроме бесконечной усталости и какой-то странной, почти мертвой пустоты. Таких глаз просто не может быть у живого человека, не должно быть.  — А я, кажется, уже сказал, что никуда не уйду. Кенсу в несколько больших шагов подходит к парню, а потом опускается рядом с ним на корточки, внимательно рассматривая его лицо уже вблизи. Тихо понимающе спрашивает:  — Ломка, да? И, подняв руку, смахивает со лба Чонина мокрые от пота волосы, касаясь кончиками пальцев его кожи. Ледяной, как самый настоящий лед.  — Тебе лучше вернуться в спальню.  — Не твое дело, ты... Но договорить у Чонина не получается из-за очередного болезненного спазма, скручивающего живот. Словно сотни острых иголок врезаются в его внутренности, так сильно, что хочется взвыть, и, может быть, даже заплакать. Но Чонин, конечно, не делает ничего из этого. Только кое-как доползает до унитаза, куда отправляется все скудное содержимое его желудка. Один раз, и второй. Пока окончательно не заканчиваются силы, и он в полном изнеможении не укладывается щекой на белый ободок. — Тш… Все позади. Уже все закончилось. Чонину кажется, что тихий, успокаивающий шепот ему мерещится. Голова идет кругом и вся ванная вертится перед глазами, как какая-то детская карусель с лошадками, но вот теплая ладошка несмело проходится вдоль его дрожащей спины, легко поглаживая, и он понимает, что все происходит на самом деле. Дыхания хватает только на сиплое: — Уйди, оставь меня одного. Пожалуйста. И это «пожалуйста» — единственное, что заставляет Кенсу отступить. Если бы не оно… До слез больно смотреть, как прямо на твоих глазах окончательно ломается когда-то сильный человек, а ты стоишь рядом и ничем не можешь ему помочь. Хотел бы, но не можешь. Потому что существуют решения, которые человек должен принять сам. Потому что только так он будет понимать за что он борется и драться в полную силу. — Моя мама — психотерапевт в той же больнице, где ты проходил лечение, — Кенсу медленно поднимается с колен и делает крохотный шажок прочь от Чонина. Один, затем второй. И так до тех пор, пока не останавливается у двери. — Она действительно хороший специалист и в курсе твоей ситуации, так что обязательно поможет. Визитку я оставлю на тумбочке у кровати, обязательно позвони ей, хорошо? Позвонишь, ведь? Но сколько бы не пытался Кенсу поймать взгляд Чонина, тот смотрит лишь в пустоту. Видит ли он вообще, слышит ли, но младший должен хотя бы попытаться. — Ты справишься, Чонин. Ты обязательно справишься, и докажешь всем, что они слишком рано списали тебя со счетов. Только борись. И Кенсу, не оборачиваясь, выходит из ванной. А к ночи Чонину становится совсем паршиво. Так, что даже жить не хочется.