Когда связаны руки

Это должно закончиться. Это просто. Должно. Закончиться. Проходит час или два с момента ухода Кенсу, когда Чонин, собравшись с силами, кое-как поднимается на ноги. Все его тело бьет крупная дрожь, от макушки до самых пяток, но он, вяло переставляя ноги, все же добирается до раковины у противоположной стены и, вывернув кран на полную, зачерпывает прохладную воду ладонями и подносит ее к губам. Набрать, прополоскать, выплюнуть. И так несколько раз, чтобы избавиться от этого мерзкого привкуса рвоты во рту. Он делает еще пару больших глотков — смочить саднящее горло, и вытирает губы тыльной стороной ладони, едва ли замечая, как такое, казалось бы, легкое прикосновение обжигает пересохшую и потрескавшуюся кожу. Не волнует. Все это. Чонин закрывает кран и, даже не потрудившись вытереть руки о висящее совсем рядом полотенце, отходит от умывальника. Капли воды срываются с кончиков его пальцев и разбиваются о кафель, отмечая каждый шаг до двери. Одна капля — один мучительный рывок вперед. Так, что перед глазами вспыхивают темные круги, и срывается дыхание. Чонин с трудом перешагивает невысокий порожек ванной комнаты, и практически вваливается в спальню, в приятный для глаз полумрак. Кровать все так же расстелена, и, господи, как же хочется прилечь хотя бы на минутку, но нельзя — стоит только расслабиться и подняться Чонин уже не сможет. Элементарно не хватит сил. И он только крепче сжимает зубы и идет дальше, останавливаясь всего лишь раз — у комода, чтобы достать пузырек с таблетками. Тремя последними, две из которых он проглатывает сразу, а третью, внезапно передумав, оставляет в банке и убирает в карман. А потом коридор, гостиная, прихожая. Чонин свет нигде не включает и движется исключительно вдоль стены, чтобы ни во что не врезаться и в случае чего успеть удержать равновесие. Минимум шума, максимум концентрации, ни одной передышки. И так до самого верха, где… Крыша встречает парня темнотой и холодом. Ветер, ставший к ночи заметно сильнее, со скрипом кренит в сторону старые телевизионные антенны, а потом, срываясь с парапета, уносится вдаль. И пока у самой кромки горизонта расплывчатыми огнями пульсирует сердце города, окраины по-прежнему утопают во мраке. Чонин стоит у самого края крыши и, запрокинув голову, невидяще глядит в небо. Его лицо едва различимо, и только темные, почти черные глаза тускло блестят в свете звезд. Сильный порыв ветра, и парень вздрагивает от резкого хлопка, с которым захлопывается ведущая на крышу дверь, но не оборачивается. А крепко зажмуривает глаза, отчего под веками вспыхивают белые круги, и вцепляется подрагивающими пальцами в рукава толстовки. Один маленький шаг вперед с закрытыми глазами, и Чонин чувствует, как носки кроссовок упираются в кирпичную стену парапета. Ветер бьет в лицо и колышет волосы на макушке парня, а в следующий миг тот вдруг распахивает глаза и разводит в стороны руки, подобно большой темной птице, а потом, не обращая внимания на дикую боль в колене, забирается на бортик. И впереди остается только темная пугающая пустота. Чонин некоторое время стоит абсолютно неподвижно, и, кажется, даже не дышит. Только широко распахнутые глаза что есть сил всматриваются в раскинувшуюся под ногами бездну, но без толку — земли не видно. Ничего не видно. И только холодные звезды над головой будто бы насмехаются над Чонином, близкие, а вместе с тем бесконечно далекие. «Смотри, — твердят они, — мы выше тебя, мы выше вас всех, и при этом нас ничего не волнует. Нет ни боли, ни тревог, ни унижений. Мы не воюем между собой и не боимся, что в любой момент кто-то вцепится зубами нам в горло. Не плачем и не грустим. И только покой вокруг. На сотни, тысячи, миллионы километров». Но вы и любви не знаете, — возражает им Чонин. — Любви, радости, счастья, ничего из этого. «А ты знаешь?» И звезды прячутся за принесенными ветром облаками. Чонин засовывает руку в карман и достает оттуда крохотный желтый пузырек с последней оставшейся таблеткой. Без раздумий он кладет ее в рот, а потом, замахнувшись, отправляет ненужную больше упаковку в пустоту — насыщенно-желтый мгновенно пропадает из виду. Ну вот и все, — как-то грустно усмехается парень и смахивает пальцами выступивший на висках пот. — Остались только мы с тобой. Только мы. И ветер легонько касается кончиков пальцев Чонина, когда тот тянет вперед руку, тычется ему в ладонь, точно слепой котенок, и тихо шепчет «Ш-ш-ш-ш…» А потом вдруг сильным порывом толкает парня в грудь, будто бы боится, что тот может нечаянно сорваться с парапета вниз. Вот только нечаянно ли? Ведь Чонин уже давно для себя решил — если всему и суждено где-то закончиться, то именно здесь, на крыше. Чтобы последним, что он увидит и почувствует, были звезды над головой и свободный полет на равных с ветром. Прямо сейчас. — Нет! Темная тень резко выныривает откуда-то сбоку и буквально сдергивает Чонина с парапета, с такой силой, что тот, утратив равновесие, со всего размаху заваливается спиной назад. Секундный полет, и он падает в чьи-то мягкие, но сильные руки. И горячий рассерженный шепот прямо на ухо: — Я не позволю тебе умереть! Не в этот раз! Чонин чувствует, как бешено колотится сердце и пульсирует кровь в висках, а еще, как чужие руки, держащие его за талию, сжимаются все крепче. Почти до боли впиваясь в бока, и эта боль отрезвляет. Он неуклюже дергается в сторону и пытается вывернуться из цепкой хватки, но тут незнакомец вдруг сам разжимает руки и легонько отталкивает его от себя. А когда, Чонин оборачивается в попытке рассмотреть лицо «спасателя»… — До Кенсу? Имя удивленным шепотом срывается с губ Чонина, пока он сам, широко распахнув глаза, удивленно глядит на бледное лицо «незнакомца». Вот это да.  — До Кенсу, — повторяет он, сам не зная зачем, и тот неохотно кивает. А потом, хмуро глядя на Чонина, возвращает упавший из-за резких движений капюшон на прежнее место, так, что открытыми остаются только овал лица с огромными темными глазами и кисти рук. Тех самых, что не позволили Чонину сделать то, что он хотел. Прямо сейчас Чонин ненавидит эти руки. — Что ты здесь делаешь? Его голос звучит обманчиво тихо и спокойно, а внутри тем временем бушует гремучая смесь из злости, разочарования и боли. Того и гляди вырвется на свободу. И вмиг отпрянувший Кенсу совсем не спасает положения. Чонин подступает ближе. — Что… — Я просто пошел за тобой, — очень тихо, но отчетливо. Кенсу медленно поднимает голову и исподлобья глядит на Чонина несколько мгновений. А потом тоже шагает вперед, становясь почти в плотную, и шепчет:  — А что ты здесь делаешь? И это совсем не вопрос. Чонин резко выдыхает и отворачивается, устремляя взгляд в пустоту. Всяко лучше, чем видеть это застывшее в чужих глазах осуждение. Он ведь осуждает, верно? — Ты ничего не знаешь, — едва слышно, одними губами произносит Чонин. Слишком тихо, чтобы можно было что-то разобрать. — Ты совсем ничего не знаешь. Но его слышат. — Так расскажи мне. Теплая ладонь почти невесомо касается плеча Чонина в уже знакомом жесте утешения, заставляя его вздрогнуть от неожиданности. Но не отшатнуться. — Расскажи мне, — проникновенно повторяет Кенсу, и Чонин вдруг представляет, какие бездонные у того сейчас должны быть глаза. А следом… — Я пойму. Так уверенно и спокойно, будто бы он озвучивает самую непреложную в мире истину. «Он поймет». Вот только Чонин в это не верит. — Тебе лучше уйти. Старший дергает плечом и сбрасывает с себя чужую руку. Не хочет, но делает. Потому что надо, потому что правильно. Но кому надо или почему правильно, Чонин не знает.  — Уходи. — Нет. И даже не нужно оборачиваться, чтобы увидеть, как Кенсу упрямо вздергивает вверх подбородок.  — Я никуда не уйду, — зачем-то еще раз говорит парень. — Больше нет. Он медленно обходит Чонина и присаживается на парапет, вытянув вперед ноги. Так обыденно и привычно, будто только и делает, что гуляет по крышам. Ночью. С едва знакомыми людьми. Хотя кто его знает. — Почему? — неопределенно спрашивает Ким, и этот его вопрос можно трактовать, как угодно. Почему не уходишь? Почему лезешь не в свои дела? Почему не даешь умереть? — Потому что никто не должен быть один. И Кенсу, сам того не зная, отвечает сразу на все. Вот так, просто. А потом, как ни в чем ни бывало, так же легко переводит тему. — Ты часто здесь бываешь? Кенсу крутит головой по сторонам и с искренним интересом рассматривает окружающую обстановку. В темноте, да еще и частично прикрытое капюшоном его лицо едва различимо, но глаза светятся на удивление ярко. Точно подсвечены изнутри. — Нет, — все же решается ответить Чонин. — Я поднялся сюда впервые. И оборванная на середине фраза повисает в воздухе. Кенсу несколько мгновений неотрывно глядит на замолчавшего Чонина, внимательно и немного печально. А потом, как будто кто-то вдруг щелкает невидимым переключателем, это выражение бесследно исчезает с его лица, сменяясь теплой, хорошо заметной даже в такой темноте улыбкой. Он хлопает ладонью по парапету слева от себя и приглашающе произносит: — Садись, так гораздо удобнее. Он не говорит ни слова про уже заметно трясущиеся ноги Чонина или его откровенно плохой вид. Не видит или притворяется, но делает это так естественно, что старшему вдруг становится совершенно наплевать на причину. Зачем? Почему? Так ли это важно. — Ты не замерз? Кенсу озабоченно глядит, как сильный ветер треплет кофту усевшегося по соседству Чонина и лохматит его волосы. Слишком сильный и слишком холодный, чтобы оставаться здесь дольше. Но уходить Кенсу не хочет. Не теперь.  — А мне вот холодно. Он с опаской прижимается своим плечом к плечу Чонина. Сначала едва ощутимо, а потом, когда тот даже через минуту не отшатывается в сторону, гораздо крепче. Так, чтобы показать: ты не один — я рядом. И пусть это «рядом» слишком зыбко и, скорее всего, ненадолго. Пусть это не его беда, не его проблема, и даже не его друг… Кенсу в этот самый миг мысленно дает себе обещание, что не позволит Чонину умереть. Ни сейчас, ни завтра, никогда. И лучше бы старшему просто согласиться на это.

***

Стрелка настенных часов в гостиной медленно пересекает цифру одиннадцать и заходит на новый круг, когда Кенсу, постелив выделенное ему постельное, ложиться спать. На чужом диване в чужой квартире. Свет повсюду выключен, и только голубоватая подсветка телефона тускло освещает его лицо, пока парень, подслеповато сощурившись, ищет нужный контакт. А когда находит, подносит телефон к уху и сосредоточенно вслушивается в длинную вереницу гудков. Трубку снимают после пятого. — Да? Обычно энергичный голос женщины звучит устало и глухо. И немного сонно, как будто она уже собиралась ложиться спать или, что гораздо вероятнее, уже спала. Кенсу чувствует себя виноватым. — Ну не молчи, дорогой, — тихонько вздыхает женщина после непродолжительного молчания, но в ее голосе, пусть даже усталом, все равно отчетливо слышится улыбка. — Что-то случилось? Кенсу. — Ничего не вышло, мама. Он… он даже не стал меня слушать, хотя ему было так плохо… ему и сейчас плохо. Что мне делать, мама? Я не знаю, что еще я могу сделать. Кенсу нервно облизывает губы и еще крепче прижимает телефон к уху, настороженно вслушиваясь в повисшую на другом конце тишину. — Мама? — Так что, тот мальчик… Чонин… все-таки отказался от лечения? Голос матери звучит собрано и серьезно. — Да. — Плохо. Не скажу, что удивлена, но я надеялась, что он все же будет умнее. Ты ведь сейчас у него? Совсем не вопрос. Иногда Кенсу кажется, что его мама знает его лучше, чем кто-либо еще. Лучше, чем он сам себя знает. А потому в большинстве случаев ему даже не приходится отвечать. — Что же мне делать, — вместо этого устало выдыхает парень в трубку. — Что? И он даже не думает, что мама слышит его слова. До тех пор, пока та вдруг не выдает неожиданное: — Знаешь, есть ведь еще один вариант.