Когда связаны руки

По Кенсу можно сверять часы. Вот уже две недели, как он приходит в больницу каждый день в одно и то же время. Иногда он приносит с собой маленькие букетики цветов, но чаще он приходит просто так. Тихонько скребется в дверь, едва часы пробивают шесть, а затем заходит в палату и произносит мягко. «Привет». Временами Чонину кажется, что только ради этих «привет» он просыпается каждый день. Каждый гребаный день, который состоит исключительно из белых больничных стен, вонючего запаха лекарств и боли. Настолько сильной, что хочется лезть на стену или, еще лучше, выброситься из окна, только чтобы прекратить эту агонию. Врачи предупреждали, что будет больно. Врачи лгали, что потом станет легче. Легче не становилось. Дозу обезболивающих уменьшали постепенно, но Чонина все равно буквально ломало изнутри, он чувствовал будто сходит с ума. Наверное, он и выглядел сумасшедшим, когда целыми днями неподвижно сидел в углу палаты, подтянув к себе колени, и безразлично смотрел в стену. А потом в комнате запахло цветами. Чонин помнит, что в самый первый раз Кенсу принес маргаритки. Желтые, бледно-розовые и почти лиловые, они смотрелись так дико в холодной больничной палате, что Чонин даже на секунду отвел взгляд от стены, чтобы посмотреть на разноцветный букетик на подоконнике. Он так и не спросил тогда, как поздней осенью Кенсу умудрился отыскать маргаритки, и только их легкий аромат надолго поселился в палате, перебивая вонь дезинфектора для полов. Кенсу пришел снова на следующий день. И через день. Он всегда вел себя очень тихо, садился ли на крохотный диванчик у окна или прохаживался по комнате, когда от сидения затекали ноги. Никогда не лез с разговорами и никогда не носился вокруг с гипертрофированной заботой. Он просто был рядом. Обычно Кенсу слушал музыку или читал книгу, реже рассказывал что-нибудь о своей семье или друзьях. Но ни разу он не пытался вывести Чонина на диалог, и тот был ему за это благодарен, хоть и не озвучивал этого вслух. Чонин вообще поразительно быстро привык к присутствию младшего. К его тихому голосу, легким шагам, улыбке. И хоть они по-прежнему почти не разговаривали, Чонин не мог не смотреть на него — в нем было слишком много жизни. Изо дня в день он исподтишка изучал парня, параллельно с этим пытаясь убедить самого себя, что так проще отвлечься от боли. Но это было враньем. Боль не была причиной, ему просто нравилось на него смотреть. Вот так, из-под самых ресниц, чтобы в любой момент можно было притворится равнодушным. Но почти всегда Чонин проваливался. Кенсу так умело ловил его за подглядыванием, будто в нем был встроен радар или что-то вроде этого. Он поднимал глаза именно в тот момент, когда Чонин смотрел на него. И улыбался. Самыми краешками губ, мягко и немного лукаво, и эта улыбка становилась только шире, когда старший поспешно отводил взгляд. Еще дважды в день Чонину нужно было ходить на процедуры и обследования, но настоящей головной болью для него стала групповая терапия. Каждую пятницу всех «подопытных» собирали вместе и заставляли делиться своими переживаниями с остальными. И если большинство пациентов делали это с большой охотой, то Чонину это, мягко говоря, не нравилось. Да что там не нравилось, его это откровенно бесило. С какой стати он должен рассказывать о себе совершенно незнакомым людям?! Почему он должен слушать их?! Но альтернативы не было. Госпожа До, хоть и была невероятно терпимым человеком, как врач оставалась совершенно непреклонной, а Чонин не хотел портить с ней отношения. Вот и отсиживал каждый раз положенные два часа, чтобы после вернуться в палату еще более опустошенным и разбитым. Он садился на пол в самом дальнем углу и утыкался носом в колени, слушая, как тикают настенные часы. И, разумеется, он вовсе не считал время до шести вечера. Просто тикание часов его успокаивало.

***

Очередной сеанс психотерапии прошел хуже некуда. Чонин выскочил из кабинета злым, как черт, а все из-за того, что КОЕ-КОМУ снова приспичило поговорить о прошлом. «Доктор, разве вам не интересно знать, как эта болезнь началась у каждого из нас?» — мысленно передразнил Ким писклявый голосок СэМи — девушки, что на терапии обычно сидела справа от него. И тут же ударил кулаком по стене. Нет, блять, ему не было это интересно! И врачу тоже не было. Но раз одна пациентка подняла эту тему, он заставил рассказывать о своем прошлом всех, без исключения. Поэтому Чонин сейчас почти сгорал от ярости и даже не пытался ее сдержать. Еще там, в кабинете у него руки чесались просто взять и придушить эту СэМи. Потому что глупая, как кукла. Потому что лезет, куда не следует. Он не взлюбил ее с первого взгляда, едва увидев это по-детски маленькое личико, и даже не понял почему. То ли все дело было в той жалости, с которой она тогда на него смотрела — так глядят на маленьких брошенных щенят. То ли его бесила ее приставучесть, когда после каждого сеанса она предлагала вместе сходить в кафе в холле. Как бы там ни было Чонин пытался пересекаться с ней как можно реже, лучше вообще никогда. Но каждый раз на групповой терапии ее будто бы нарочно садили рядом, в кафетерии она всегда занимала соседний столик… блин, да даже сейчас эта бесячая СэМи не могла оставить его в покое! Стоило ему только облокотиться о стену в коридоре, чтобы немного перевести дыхание, как она тут же вынырнула из-за поворота. И, КОНЕЧНО, она не могла просто пройти мимо. — Чонин, с тобой все в порядке? — ее высокий голос эхом прокатился по коридору, и парень поморщился. Вот еще одна вещь, которая раздражала его в СэМи. Голос. Неужели оно не могла говорить тише, не срываясь каждый раз на визгливый фальцет? Было так сложно просто оставить его в покое?! — Убери. От меня. Руки. Чонин произнес это очень тихо, почти шепотом, глядя на девушку сверху вниз. И тут же заметил, как удивленно округлились ее большие глаза. СэМи резко отдернула руку, которой придерживала парня за плечо, и отшатнулась назад, к противоположной стене. — Чонин… — ее тонкие губы задрожали. Казалось, будто она с трудом сдерживает слезы. Но Чонину было плевать, он просто хотел, чтобы ее не было. — Держись от меня подальше. В его голосе было столько же яда, как у десятка гадюк, а он направил его на одну маленькую глупую девочку. В глубине души Чонин понимал, что ведет себя, как подонок — СэМи не сделала ему ничего плохого. Да, она была любопытной, может быть чересчур болтливой, но не плохой. И она точно не была виновата, что у Чонина дико болела нога. Никто не был виноват, в том-то все и дело. А Чонин просто устал копить эту боль в себе. — Надеюсь, ты меня поняла. Он даже не посмотрел на девушку и, оттолкнувшись от стены, побрел в сторону своей палаты. Единственное, чего ему сейчас хотелось, это забиться в любимый угол и позволить злости сжигать себя изнутри. Прошел бы час, второй, и, может быть, эта ненависть поутихла, а завтра Чонин наверняка извинился бы перед СэМи, чтобы ему не снилось ее опухшее заплаканное лицо. Но ничего не вышло, палата была не пуста. Кенсу стоял у комода и аккуратно складывал полосатый свитер Чонина, который тот еще утром швырнул на кровать. Заметив парня, он улыбнулся. — Привет. Он улыбался так всегда. Каждый раз. Но почему-то именно сейчас Кима мутило от этой его улыбки. Он чувствовал, что что-то не так, но не мог понять, что именно. А потом вдруг перевел взгляд на часы и понял: еще не шесть вечера. — Что ты здесь делаешь? Чонин переступил порог и сложил руки на груди, пристально глядя на парня — на секунду ему показалось, что тот вздрогнул от неожиданности. По крайней мере теперь его голос уже не звучал так уверено. — Я закончил сегодня раньше и… вот решил… Ничего, что я без предупреждения? — Чего, — Чонин его перебил. — Ты не можешь приходить сюда, когда захочешь, ясно? А тем более, когда меня здесь нет. Это моя палата. — Я знаю. — Тогда зачем приперся? — Ты никогда не прогонял меня, — пальцы Кенсу побелели, когда он крепко сжал рукав кофты. — Если тебе так не нравилось, что я приходил, почему просто не сказал? Я бы понял. — Я говорю это сейчас. И улыбка младшего исчезла без следа. — Хорошо. Как скажешь. Он пытался произнести это спокойно и уверенно, но на долю секунды голос все равно сорвался. Кенсу чувствовал себя обманутым и странно виноватым, хотел поймать взгляд старшего, но тот равнодушно глядел в окно, будто был в комнате совершенно один. И тогда Кенсу понял: что бы он ни сказал и что бы ни сделал, это ничего бы не изменило. — Поправляйся, Чонин. Ты это заслужил, — на секунду прикрыв глаза, тихо выдохнул Кенсу, а потом, обойдя Кима по дуге, покинул палату. На подоконнике остался стоять свежий букет ромашек.